Зажег свечу, послонялся бесцельно по комнатам, а после открыл портфель Краузе, вытащил толстенные блокноты с записми, сделанными бывшим начальником и - погрузился в их изучение…
Впоследствии он не раз спрашивал себя, жалеет ли, что коснулся этих проклятых рукописей?..
И - не находил ответа. Но время, проведенное в кромешной тьме заброшенного дома, запомнилось ему навсегда. Собственно, он и не ощущал никакого течения времени…
Горели свечи, озаряя неверным мечущимся светом страницы, плотно исписанные штандартенфюрером - черным магом, знавшим такие секреты третьего Рейха и СС, что ежеминутно изумляющемуся внезапными открытиями Роланду приходилось, справляясь с оторопью, то и дело прикладываться к алкоголю, и тяжелое пьянство, перемежаемое сном и чтением, стало своеобразным его бытием, чья ирреальность была заполнена таинственными, однако явно, как казалось ему, зримыми образами далеких миров и населявших их сущностей, питавшихся тонкими материями земных человеческих страданий.
Он не пытался постичь аспекты самой магической практики, детально описанные Краузе в своих дневниках; оккультные науки, о которых ему было известно лишь в общих чертах, как и большинству людскому, представились теперь пирамидой столь сложного и утонченного знания, на освоение которого, под неусыпным руководством искушенных наставников, требовались долгие и долгие годы.
К тому же он понял, что магическая сила даруется лишь редчайшим избранным, остальные же могут ее лишь заслужить.
Ритуалы, чье проведение зависело от фаз Луны, искусство релаксации и созерцания Таро - древней иероглифической книги, когда-то появившейся в Египте, секреты Каббалы; мирской, нравственный и божественный треугольники; столпы милосердия, строгости, нежности и сефироты, их составляющие; цвета "королевской шкалы", связанной с миром Брийа - эти понятия, как сотни и сотни иных, предназначались для образованных посвященных, и в подобные детали он, бывший младший офицер СС Роланд Гюнтер, самостоятельно вникнуть не мог.
Он уяснял лишь узловые позиции изысканий Краузе, стремящегося проникнуть в параллельные миры, населенные существами, порою не имеющими ничего общего с человеческой природой, но крайне заинтересованными в том, что творится на этой Земле.
Миров этих, свойства однозначно инфернального, существовало множество, хотя и властвовал над ними всего лишь единственный великий Демон, кто, согласно теории Краузе, существовал, как один из сподвижников Сатаны, а понятие же Дьявола и Бога, столь упрощаемое людскими умами, и великий конфликт Люцифера, чье имя в переводе означало, оказывается, "несущий свет", с Создателем; конфликт, начавшийся еще до начала каких-либо времен, - все это являлось понятиями, столь вселенскими по масштабам своим, что попросту не могли они быть постигнуты человеческим сознанием, привязанным к насущной повседневности, плотским потребностям и неизбежным хворям.
Массовое уничтожение иных рас, новый мировой порядок, власть ордена "мертвой головы" - получали свое обоснование с позиций не политических или же социальных, а из мировоззрения глубоко оккультного, связанного с таинством самого зарождения рода людского и сотворения мира, окруженного мирами иными, стихиалями света и тьмы, чье противоборство иной раз упиралось в тот или иной компромисс… Так, например, ни божьи, ни инфернальные миры одинаково не были заинтересованы в гибели человечества и, как предположил Роланд, потому не дали, наверное, фюреру, то волшебное атомное "оружие возмездия", о котором подчас упоминал Краузе, как о последней надежде на победу…
Шли дни, череду которых Роланд уже не замечал, проживая во мраке, тревожимым только огнем свечей; магическая и алкогольная отрава заполнили его существо тупым равнодушием ко всему, - порою он даже был готов выйти из дома, но для чего? - он ведь ни в чем не нуждался…
Смерть? Она уже не страшила его, равно, как и жизнь…
Грохотавшая в городе нескончаемая канонада, оживленное шарканье чьих-то ног по мостовой, доносившиеся крики и рев сирен сознавались, как нечто суетное и малозначимое, однако очередным утром, выдавшимся на редкость тихим, даже беззвучным, словно оцепенел весь мир, он проснулся, начисто отрезвленным от долгого и тягостного дурмана; сжав голову ладонями, уселся на кровати, испытывая безразличную пустоту мыслей, а после подошел к окну, отдернув светомаскировку…
Мягкий свет майского утра тотчас заполонил комнату.
И в сознание Роланда врезалась, намертво запечатлевшись в памяти, картина: катящий по улице "виллис", на заднем сиденье которого сидели, небрежно забросив руки за спинку, двое офицеров в фуражках со звездами, а впереди, рядом с пожилым шофером находилась девушка с пышными волосами шатенки, в очках с круглой роговой оправой и в выцветшей пилотке, радостно улыбавшаяся несшемуся на нее весеннему ясному пространству…
Победители.
Светомаскировку с окон снимать он не стал, а зажег свет, уселся в кресло и какое-то время размышлял, что же теперь делать?..
Судя по всему, в этой части города хозяйничали русские, а встреча с ними ему, офицеру СС, не сулила ничего доброго, как, впрочем, наверняка и с американцами, и с англичанами, но последние представлялись все-таки менее опасными, нежели большевики, имевшие, как слышал Роланд, еще более кровожадную, нежели гестапо, контрразведку.
В одном из отделений бумажника у него хранилось несколько своих фотографий и, использовав чистые бланки документов и печати из портфеля Краузе, он уже через час стал Роландом Валленбергом, присвоив себе фамилию приятелялетчика, канувшего в неизвестность на просторах восточного фронта.
Подлинная метрика приятеля, различные его удостоверения и дипломы обнаружились в деревянной шкатулке, стоявшей в одном из ящиков письменного стола.
Спустившись в подвал, Роланд прихватил с собой из подсобки лопату и лом; подковырнув одну из тяжеленных бетонных плит, устилавших дно подвала, отвалил ее в сторону, принявшись копать яму, куда опустил портфель Краузе, предварительно обмотав его своей шинелью.
Из портфеля он взял только деньги; записи штандартенфюрера ему были попросту не нужны, именной кинжал и "Вальтер" представляли опасность для их владельца, а потому и свой табельный "Люгер" он тоже решил захоронить в яме.
Бланки документов тоже могли вызвать много вопросов в случае вероятного обыска; единственное, о чем жалел Роланд - так это о старинном кинжале, представлявшим, конечно, музейную ценность, но ведь и его способны расценить, как незаконное холодное оружие, а потому на какое-то долговременное обладание столь уникальной вещицей в данных смутных обстоятельствах рассчитывать не приходилось.
Машинально он нащупал под рубашкой грани окаймленного серебром камня, решив оставить его при себе, - в крайнем случае, невелика потеря.
В яму полетел форменный китель, галифе, фуражка с эмблемой-черепом; плита ровно улеглась на прежнее место; стыки ее Роланд не поленился залить цементым раствором, а после, тщательно убрав остатки грунта с пола, поднялся наверх, в душевую, смыв с себя пот и грязь.
После не торопясь собрал рюкзак с продуктами и, хотя неудержимо хотелось выпить вина, в удовольствии такого рода он себе решительно отказал.
Его словно кто-то подталкивал к незамедлительному уходу из этого дома, - пусть в неизвестность, пусть в лапы врага…
Он запер за собой дверь черного входа и постоял на ступенях, превозмогая дрожь во внезапно ослабевших ногах, опьяненный, как от доброй бутыли "рейнского" - свежим, хотя и с явным запашком гари, воздухом.
Вот и все.
Теперь ему надлежало уходить на запад. Снова - в другую жизнь.