Всего за 89.9 руб. Купить полную версию
Веснушчатый, рыжеватый Алёшка картинки не видал, но от единорога небрежно отмахнулся, обозвав небылицей, а в первейшие победители двигал змею. Еще и сказал обидно: «Гадюка твоего дурака рогатого за ногу разик куснет, и конец ему, брыкнется копытами кверху».
Спорщики набычились, но сцепляться пока годили. Ждали, чью сторону примет основательный Илейка. Крестьянский сын был коренаст, медлителен, попусту кидаться словами не любил.
– Погодь, тово-етова, не гони. Тут думать надо, – протянул он свою всегдашнюю присказку. Наклонил большую голову, сдвинул белесые брови.
Подумал-подумал и убежденно сказал: медведь. Единорогов Ильша отродясь не видывал, а с чужих слов на веру ничего не брал. Гадюк же не уважал за то, что они на брюхе пресмыкаются и норовят исподтишка ужалить. Вот медведь – дело другое. В прошлом году Илейка сам видел, как косолапый переломил березу. Спинищей об нее зачесался, а она хрясь, и пополам.
Ну и началось. Каждый из троих твёрдо стоял на своем, потому что при всей непохожести была у мальчиков одна общая черта – упрямство.
Дмитрий, когда горячился, бледнел. Алёшка передразнивал противников и насмехался. Илья неколебимо отмалчивался.
Сначала дворянский сын предложил вынести книгу и показать уникорна, чтобы глупцы сами узрели, сколь это великое и благородное животное.
– Видал я ту картинку, – наврал Лёшка. – Как есть козёл однорогий.
Крестьянич и подавно относился к книгам без доверия. Мало ль чего там дьяки с грамотеями понапишут-понарисуют. Пожечь бы всю на свете писанину, то-то народу бы облегчение. Ни поборов, ни податей, ни туги крепостной.
Он был счастливый, Ильша. В отличие от двух остальных ничему его не учили, псалтырем да цифирью не мучили. Митя с Алёхой ему вообще сильно завидовали. Во-первых, у крестьянского сына жизнь привольная. Что хочешь, то и делай. Во-вторых, тятьки нет, помер. Значит, драть некому. А вот мамка, наоборот, есть. Она и приласкает, и кусок полакомей сунет.
Дворянчик-то с поповичем, наоборот, росли при отцах, но безматерние.
Спорщики не просто приятельствовали с самого младенчества, но еще и были молочными братьями. Митьшина мать скончалась родами, Алёшкина была хвора и тугосися, сама выкормить своего заморыша не могла. А родились трое младенцев чуть не в одну неделю, и у крестьянской жены молока хватило на всех. Было оно густое, здоровое, и даже хилый попович, которого отец поспешил окрестить в первый же день, чтоб не преставился нехристем, всех удивил – выжил.
Пока Митьша с Лёшкой ругались, так что уж начали друг друга за грудки хватать, Илейка думал.
– Погодь, тово-етова, – наконец сказал он, и попович сразу выпустил узорчатый ворот дворянской рубахи, а Митька перестал мять холщовую свитку противника. – Твой единорог чем сражается?
– Рогом. Это разом и копье, и меч!
– Ну так на тебе.
Илейка поднял с земли корягу, приложил Митьше к носу.
– А ты, Лёшка-блошка, тово-етова, на пузо ложись, пресмыкайся, – велел премудрый судия поповичу. – Кусать кусай, хвостом подсекай, а рукам воли не давай. Изловчишься его али меня ужалить – твоя взяла.
Сам же растопырил руки по-медвежьи, ссутулился.
И пошла куча-мала. Ильша был сильнее остальных, и кулаки крепкие, но неповоротлив. Алешка извивался да вертелся – не ухватишь, однако дворянский сын в сапожках, крестьянский в лаптях. Поди-ка, укуси, а приподняться нельзя. Трудней же всех приходилось Мите с его дурацкой корягой, однако сдаваться он не собирался.
Друзья подняли облако пыли чуть не до небес и самозабвенно сражались за победу, всяк на свою повадку. Такие свари и побоища у них случались, считай, каждый день. И было им невдомёк, что эта их игра последняя.
* * *
Тем временем в главном доме усадьбы, который по из-давнему обычаю назывался «теремом», Ларион Михайлович Никитин принимал гостя, старинного своего друга и настоят