- Когда же ты остепенишься, Кирэн?
- Когда-нибудь завтра! "Господи, сделай меня целомудренной, но только не сегодня!"
- Смотри не опоздай!
- Говорят, к Господу опоздать невозможно. Ты не бойся за меня, Лизавета, состарюсь - покаюсь. А ты, голубушка, не опоздай завтра на самолет: взгляни-ка на часы - завтра уже почти час как наступило, покуда мы тут лясы точили.
Ах, Кирэн, старинная подружка Кирэн! Она неисправима и любит радости жизни, как сама говорит, "до животного неприличия", но с "праздниками жизни" у нее чередуются самые провальные депрессии. Впрочем, она умеет из них вырываться самым невероятным образом. Апраксина вспомнила, как лет пять назад умер муж Кирэн, с которым она была в разводе. "Лизавета, срочно закажи сорокоуст в вашем монастыре: вчера скончался мой Алан. В крещении он Александр. Сделай это для него и для меня, дорогая. Ты же знаешь, по-настоящему я любила его одного!" - "Сделаю, - пообещала Апраксина (и сделала, конечно). - А как умер Алан?" Скорбный голос Кирэн неожиданно взорвался восторгом: "Он умер, как доктор Живаго, - от сердечного приступа, в трамвае! Нет, его смерть была ярче, чем у бедного Живаго, ведь трамвай вез Алана в ПЕН-клуб на представление его новой книги!" Ах, не надо осуждать непутевую и добрую Кирэн, оборвала себя Апраксина и снова попыталась задремать под гул двигателей.
Кирэн встречала их в аэропорту "Де Голль" и была ослепительна в полном смысле слова: на ней было длинное и широкое платье из блестящего шелка оранжево-красно-коричневых тонов, из-под платья виднелись туфельки - одна золотая, а другая серебряная. Макушку Кирэн украшала круглая красная шапочка с нашитыми в несколько рядов серебряными и золотыми монетками и какими-то висюльками, а ее короткие волосы, торчавшие из-под шапочки, обычно рыжие или фиолетовые, на этот раз были окрашены в жгуче черный цвет.
- Ох, Кирэн! - воскликнула Апраксина, оглядывая подругу после приветственных поцелуев. - Что за вид!
- Что-нибудь не так? - всполошилась Кирэн. - Ты же велела заслонить тебя зрительно.
- Все более чем так. А что это за шапочка на тебе?
- Это туркменская тюбетейка. Знаешь, что за штучки на нее нашиты? Это обломки серебряных и золотых украшений: у туркменских модниц ничего не пропадало! Оригинальные фенечки, правда?
- Нет слов!
- А платье - узбекское, это натуральный панатлас.
- С разными туфлями сама придумала?
- Нет, это я с Марьи Синявской слизала. Правда, она носит одну туфлю красную, а другую - черную. Но серебро с золотом тоже, по-моему, неплохо сочетается?
- Восхитительно сочетается! Жаль только, что каблуки явно разной высоты.
- Нет в мире совершенства! Послушай, если ты собралась держаться в моей тени, так зачем ты надела эту грибную шляпку?
На Апраксиной была алая шляпа с широкими полями, украшенная мелкими белыми розочками.
- Это сигнальная шляпа, - пояснила она, и Кирэн понимающе кивнула:
- Ясно - под мухомор.
В Монжерон они добирались на электричке. Апраксина не часто бывала в этом городке, несмотря на его широкую известность среди эмигрантов. Зато Кирэн была тут частой гостьей, хотя у нее с Монжероном были связаны не очень приятные воспоминания детства. Замок Монжерон когда-то был куплен на средства семьи Зерновых, и в нем был устроен приют для русских детей-сирот; и в оном богоугодном приюте заведены были такие строгие порядки, что детей из благополучных семей пугали: "Будешь плохо себя вести - отдадим тебя в Монжерон! Там тебя выучат ходить по струнке!". И однажды непослушную Киру за какую-то особо выдающуюся шалость - за какую именно, Кирэн не признавалась даже Апраксиной - сослали на все лето в Монжерон. Перевоспитать ее там, конечно, не перевоспитали, но по струнке ходить заставили. Зато в отместку Кирэн по ночам бродила по всему замку, закутавшись в белую простыню и тихонько подвывая. Так она породила легенду о "Белой даме", каковая просуществовала до пришествия третьей русской эмиграции: эти ни во что не верили, и легенда тихо скончалась.
Пригород был тихий, старинный, большей частью одноэтажный и двухэтажный и очень зеленый. Вот впереди показалась башня Монжерона, затем зубчатая стена с бойницами и воротами с горгульями и гербом над ними. Инспектор в ворота с дамами не пошел, оставшись прогуливаться за стеной, - его выход был позже.
Дамы вошли в ворота, пройдя под настороженно склонившимися мордами горгулий. Кирэн в своем панатласе полыхала как фазан, туркменские фенечки на ее тюбетейке звенели при каждом шаге, и, шествуя вперевалочку, "уточкой", рядом с затянутой в серый дорожный костюм Апраксиной, она совершенно затмила бы ее, если бы не алая шляпа графини с полями, спереди спускающимися на лицо почти до кончика носа.
Справа, за оградой, стояла небольшая церковь.
- Здесь где-то должна быть скульптура Анны Ярославны? - спросила Апраксина.
- Ну что ты! Статуя русской королевы Франции Анны находится у церкви Святого Винсента в Санлисе - это аккурат на другом конце Парижа, вернее, на север от Парижа.
- Красивая статуя?
- Ну, скажем, она вполне в жанре. Королева Анна величественна и скромна одновременно, на одной руке она держит высеченное из камня изображение монастыря - канонический атрибут основательницы обители. Подчеркнуто славянские черты грубоваты, но красивы. И надпись на пьедестале: "Она возвратилась на землю предков, чтобы умереть". У тебя никогда не было желания возвратиться в СССР, чтобы умереть на родине?
- Возвратиться в СССР, чтобы умереть? Кирэн, дорогая, ты же знаешь, что мои родители бежали из России, а не из СССР. Той России больше нет, а значит, нет и родины, где стоило бы помирать. Тебя что, ностальгия одолевает?
- Приступами. Это, знаешь, как старый больной зуб: когда схватит - готова все бросить и куда угодно бежать, лишь бы избавиться от невыносимой боли, а когда не болит - можешь жевать им говядину.
- Ну и сравнения, Кирэн! А еще поэтесса.
- А я весьма современная поэтесса, - скромно пояснила Кирэн.
- Ежели рассуждать в медицинских терминах, то я бы скорей сравнила ностальгию с морской болезнью: никто не знает, почему одни ей подвержены, а другие нет.
- Любопытно, что морской болезнью страдали даже некоторые адмиралы флота, - глубокомысленно заметила Кирэн.
Дамы оглядели двор в поисках живой души, чтобы расспросить о Каменеве. Живая душа как раз шла им навстречу в облике долговязого фотографа, увешанного несколькими сумками с аппаратурой.
- Толь, дорогой! - окликнула его Кирэн и пошла к нему, протягивая обе руки.
- Кира, солнышко! Здравствуй, моя самая любимая русская парижанка! Как давно мы не виделись! - фотограф бросился к ней, наклонился, согнувшись вдвое, и расцеловал ее в пухлые нарумяненные щеки.
- Да я всего неделю назад была здесь! - засмеялась Кирэн.
- Вот я и говорю - давно не виделись. Вы на выставку?
- На выставку мы тоже заглянем. А вообще-то я привезла мою старинную приятельницу, которая собирается писать роман об Анне Ярославне и приехала осмотреть место событий.
- Так представь меня, Кирэн!
- Мой друг Марио-Валентино Толь, фотограф.
- Точнее, фотограф-медитатор, - поправил он.
- Елизавета Николаевна, - представилась Апраксина, но руки не подала, потому что собственные руки фотографа были заняты. - А что это за профессия "фотограф-медитатор", можно поинтересоваться?
- Ну, это не столько профессия, сколько мое направление в искусстве. Так вы пишете об Анне Ярославне?
- Да, пытаюсь.
- О, королева Анна! Здесь вы кругом можете обнаружить ее следы!
- В самом деле?
- Если поискать как следует.
- Толь, ты не знаешь, Константин Каменев появится сегодня на выставке? - вмешалась Кирэн.
- Он уже давно где-то там бродит. А ровно через час он должен подойти ко мне в студию: я его пригласил на поздний завтрак.
- Чудно. В таком случае, мы с Елизаветой Николаевной тоже напрашиваемся к тебе. Не возражаешь?
- Да что ты, Кирэн! Тем более, что сегодня мне есть чем всех угостить: вчера ко мне заходил Алик Гинзбург, директор Русского центра, и принес мне в подарок шесть сосисок и пять кодаковских пленок - две мы с ним съели…
- Пленки съели? - ужаснулась Кирэн.
- Сосиски! Но четыре остались - как раз на всех! Удачно, правда?
- Ну, еще бы! Ладно, мы пока пойдем, посмотрим выставку, а через час жди нас у себя.
- Не забудьте посмотреть мою экспозицию - и Добавил еще два новых портрета из серии "Мои диссиденты и диссидентки"!
- Чьи же?
- Двух Юлечек, Вознесенской и Вишневской. Не удивляйтесь, когда увидите под ними надпись "Продано": обе Юлечки были вчера на выставке, и я их уговорил купить свои портреты.
- И хорошо они тебе за них заплатили? - живо поинтересовалась Кирэн.
- Полста франков за оба портрета - больше у них денег с собой не оказалось.
- Негусто…
- Зато красиво: подходишь к портретам, а под ними надпись - "Продано!". На монжеронских выставках такое не часто увидишь.
- Вот тут ты абсолютно прав, дорогой Толь! Ну что, Лизавета, пойдем на выставку?
- Да, конечно.
Выставка располагалась в основном здании на третьем этаже. У входа несколько художников что-то бурно обсуждали между собой.
- Ты иди смотреть выставку, а я пошла брать интервью у Каменева - вон он стоит рядом с Коленькой Любушкиным, - сказала Кирэн и потопала к художникам.