- И брачного контракта! А пока он должен быть абсолютно убежден в том, что я все потеряла исключительно из любви к нему. У мужа я денег не беру, поскольку чувствую свою вину перед ним, а у Феликса - потому, что не желаю быть его содержанкой. Очевидно безвыходное положение!
- Сиротка в оборочках. Впору поверить и растрогаться.
- Трудно не поверить: квартирка ужасная, работа, прости, убогая. У бедного Феликса сердце разрывается, глядючи на мои страдания, и он вот-вот доспеет до предложения руки и сердца.
- Золушка-притворяшка. Знал бы он, что заработок машинистки уходит у тебя только на массажистку и парикмахера.
- Когда-нибудь ему придется расплачиваться за то, что сейчас я продаю драгоценности, которые собрала, живя с Клаусом. И Феликс вернет мне все до последнего камушка!
- Впору вспомнить, что ты живешь на улице профессора Однокамушкина.
- Однокамушкина?
- Профессором Однокамушкиным в шутку звали Эйнштейна в годы борьбы с космополитизмом.
- Думаешь, в шутку? Скорее из похвальной предусмотрительности.
- Тебе, кстати, тоже не мешает помнить об осторожности. Давать свою машину психопатке Наталье - это была невероятная глупость с твоей стороны.
Вдруг Ада внимательно поглядела на усердно строчившую Апраксину и что-то спросила шепотом у Мириам Фишман.
- Не беспокойся, она ни слова не понимает по-русски.
- Ох, погорю я когда-нибудь на своей простоте!
- Об этом не беспокойся - на простоте ты уж точно не погоришь! Твое счастье, что Гуля, - тут она сама понизила голос, - не была знакома с Натальей.
- Да, эта бы меня не пощадила. И за что она меня так не любит? Ну да Бог с ней - мы никогда друг друга не поймем. Ладно, хватит болтать, пойду работать!
- Да, пора уже. Сейчас наша клиентка закончит писать письма своим пылесосам, я их переведу, а ты потом перепечатаешь. А пока иди, печатай пленки!
- Эксплуататорша.
- Угу. Акула капитализма.
- Большая, толстая и симпатичная акула капитализма! - Ада чмокнула Мириам в макушку, прошла к своему столу, с явной неохотой уселась за машинку и надела наушники.
- У вас есть готовые письма? - спросила Мириам Апраксину. - Я могла бы уже начать переводить.
- А я уже все закончила. Вот, пожалуйста, восемь писем. Куда можно выбросить черновики? Впрочем, лучше я их возьму с собой, они мне послужат образцами для новых писем.
Апраксина протянула Мириам Фишман письма, а несколько сплошь исписанных листков спрятала в свою сумку.
- Сегодня пятница, так что приходите в понедельник после обеда - все будет готово.
- Благодарю вас.
Апраксина простилась с хозяйкой, кивнула машинисткам и вышла на Эттингенштрассе, чрезвычайно довольная визитом в маленькое русское машинописное бюро, а больше всего - записями подслушанных бесед. "Интересно, - подумала она, садясь в "фольксваген", - а почему это Мириам Фишман назвала моих родственников "пылесосами"? Надо будет спросить… Ну вот, а в понедельник можно будет всю эту машинописную бригаду вместе с хозяйкой пригласить в полицию - там они разговорятся. Так… Теперь известно имя мужа покойницы - Константин и его профессия - художник. И находится он сейчас в Париже. Поди, разыщи его там по одному имени… Тоже мне редкая птица - русский художник в Париже! Впрочем, имеется треугольник "Наталья - Константин - Анна", а где треугольник, там и сплетни вокруг него…
Апраксина остановила машину возле телефонной будки и позвонила своей подруге, баронессе фон Ляйбниц, урожденной Якоревой.
- Альбина, ты могла бы определить самую большую сплетницу в кругу русских художников Мюнхена?
- Ее и определять не надо, она всем давно известна - это Натали Сорокина, Ташенька, как ее все зовут.
- Натали Сорокина… Кажется, я ее видела в церкви и в Толстовской библиотеке - такая забавная, похожая на стареющего эльфа?
- Она самая. Художница-миниатюристка. О собратьях-художниках Ташенька знает все и даже немножко больше, чем им самим о себе известно. Впрочем, как и о певцах: она живет с известным в эмигрантских кругах тенором Фомой Цветом.
- А как ты считаешь, ее осведомленность распространяется только на Мюнхен?
- На всю Германию и окрестности.
- Париж сюда входит?
- А как же! Ее любимая окрестность.
- Ну, спасибо тебе!
- Когда появишься?
- Как только закончу дело, в связи с которым мне и нужна Ташенька Сорокина.
- А когда ты его начала?
- Вчера.
- Значит, тебя ждать не раньше, чем через две-три недели?
- Если повезет.
- Тебе да не повезет?
- Твои слова да Богу в уши. Пока.
- Чуюс! - ответила баронесса немецким "Пока!".
Раздались короткие гудки. Вместо того, чтобы повесить трубку на рычаг, Апраксина забросила еще несколько монет и резко ударила по рычажку пальцем: в трубке опять зазвучали длинные гудки, и она набрала номер инспектора.
- Инспектор, мне срочно нужен адрес русской эмигрантки Натальи Сорокиной. Он, конечно, есть у меня в компьютере, но я звоню с улицы.
Через минуту адрес был найден. Записывать его Апраксина не стала - она хорошо знала "Дом Папы Карло" на улице Рентгена, 5.
Богенхаузен - один из респектабельных районов Мюнхена, застроенный в основном особняками с садиками. С одной стороны район ограничивает Принцрегентенштрассе с Оперным театром и виллой знаменитого художника Стука, а с другой - набережная Изара. Когда-то это были кварталы богатых мюнхенских евреев, строивших свои дома не только основательно, на века, но и приглашавших для этого маститых архитекторов. Затем почти внезапно опустевшие роскошные особняки перешли в собственность местной партийной верхушки "наци". Награбленное впрок не пошло - исчезли в свою очередь и эти обитатели Богенхаузена, не успев вполне насладиться его комфортом. Но и теперь в районе жили не сказать чтобы бедняки: его населяли дорогие врачи, адвокаты, а еще здесь располагались небольшие издательства, частные клиники, институт Восточной Европы и прочие подобные учреждения с большими финансами и небольшим штатом.
Однако дом, в который направлялась Апраксина, был в Богенхаузене исключением: он был заселен самой что ни на есть беднотой - эмигрантами, не имевшими возможности снимать отдельные квартиры. Это был дом-пансион, служивший временным пристанищем для неимущих иностранцев. Принадлежал он Католической церкви восточного обряда, а руководил домом-общиной священник отец Карл по прозвищу Папа Карло.
Лет двадцать назад отец Карл был командирован в Мюнхен из Ватикана для создания общины католиков восточного обряда среди беженцев из соцлагеря, главным образом среди православных. Долгое время миссионерские труды отца Карла не приносили плодов, пока кто-то не посоветовал ему сочетать миссионерство с благотворительностью. На деньги Ватикана был приобретен особняк, и потихоньку по Мюнхену распространился слух, что отец Карл дает приют всем бездомным беженцам и в частности тем, кто пока не имеет документов, дающих право на пособие и жилье. Дом начал постепенно заселяться. Набежали бойкие молодые люди и девицы, оказавшиеся в Германии на полулегальном положении, подселились одинокие старушки-пенсионерки, появились неприкаянные одиночки обоего полу, потерпевшие кораблекрушение еще на второй волне эмиграции. В нижнем этаже была построена домовая церковь, и Папа Карло ласково, но настойчиво требовал от своих насельников присутствия на службах. Уклонявшихся от посещения церкви он потихонечку выселял и брал на их место духовно более податливых жильцов. Таким образом задание Ватикана было выполнено - Католическая церковь восточного обряда в Баварии была создана. Плату Папа Карло брал со своих жильцов почти символическую - двести марок, а если и таких денег у жильца не оказывалось, то не брал с пего вовсе ничего и даже сам порой подкармливал. Конечно, неофиты и прозелиты в большинстве своем у него были липовые: они придерживались своей веры и чередовали отбывание службы в церкви Папы Карло с добровольным хождением и свои храмы, католические и православные - раздельно. Но нашлась пара-другая искренне обратившихся, всерьез утверждавших, что они на практике осуществляют долгожданное воссоединение церквей-сестер, православной и католической. В их числе оказался даже православный священник, ученик знаменитого отца Александра Меня, некто отец Марк, начавший понемногу замещать отца Карло на мессах. Составился даже клирос, певший по нотам православные песнопения, и неплохо певший. А руководил хором профессиональный оперный певец без сцены, но с отличным консерваторским образованием, украинец Фома Цвет. В общем, Ватикан был доволен, Папа Карло делал карьеру, а неофиты с прозелитами были счастливы, что нашли в Мюнхене тихое и недорогое пристанище, ковчег непотопляемый среди иммигрантских бурь.
Вот к этому ковчегу и направилась Апраксина уже под вечер этой насыщенной событиями пятницы. Поскольку Ташенька и Фома Цвет жили вместе, она решила для начала атаковать певца, надеясь, что он окажется существом более простодушным и доверчивым, чем художница-миниатюристка и большая сплетница Натали Сорокина. По дороге Апраксина заехала в цветочный магазин и разорилась на пышный букет роз: раз уж она шла в гости к оперному певцу без приглашения, выход был один - войти в дом горячей поклонницей его таланта.