Костюк взял дрожащий от ужаса комочек на руки, понес вниз. Пожар уже добивали. На лестничных площадках толпились люди, головы вверх, улыбки и страх. Странная смесь чувств на их лицах. У подъезда капитан опустил собачонку на мокрый асфальт.
И вдруг увидел знакомое лицо. Почти в двух шагах от него стояла та девушка или женщина, кто ж ее знает. Бледное невыразительное лицо, в руках сумка, и обесцвеченные глазки напряженно вглядываются вверх, под крышу. Лицо это поразило его. Рядом с другими, красными, разными, взволнованными, лицами оно гляделось неживым. Не мертвым, а неживым. Остановившийся взгляд странно, пугающе не соответствовал моменту. Все вокруг волновались, а лицо это не волновалось. Просто любопытствовало, внимало происшествию. Именно это поразило Костюка.
А может, болен он был тогда. В другой бы раз и не заметил, а сейчас взгляд обострился особенной, узкой остротой.
Так или иначе, но запомнил капитан эту девушку-женщину с примятой пластмассовой сумкой в руках. Тем более что два раза попалась на пожаре. Правда, в одном и том же районе, но места были довольно отдаленные друг от друга, а потому и встречи эти показались Костюку странными.
Пожар погасили, чердак спасли, собачонку Костюк вручил соседям, и команда двинулась в часть. Домой, считали пожарные.
Сирены не ревели, автомашины неслись быстро, но без обычного торопливого эффекта. Костюк, как приехал, домой позвонил. Жена сразу же принялась уговаривать бюллетень взять.
- Ты не железный, - убеждала, - прошлый раз переходил на ногах, до пневмонии доходился.
- Скажешь еще, - отмахнулся Костюк, положил трубку и пошел к Замятину.
- Я знаю, что есть любители пожаров, завсегдатаи, что толкутся возле огня, ругают нас, пожарных, и все такое. Но тут другое.
Костюк помолчал, Петр Федорович перекладывал бумаги.
- Важное совпадение: одна и та же фигура в один день в двух довольно-таки удаленных местах. На Кольцевой и Огородной - масштабы! Хотя район один, но все же. И вызовы, тот же женский голос. Высокий, с повизгиванием.
Замятин потер лоб.
- Знаешь, - сказал он, подобрав стопку бумаг, - получишь еще один такой, выедем вместе. Я разберусь.
Но в тот день не было больше вызовов, сделанных жизнерадостным женским голосом. А к концу дежурства, к утру, Костюк и вовсе расхворался и поехал домой больной, отрешенный от окружающей жизни равнодушным сознанием. Болезнь замкнула его внимание на себя. Внешний мир оказался забытым и ненужным, и лишь самые сильные впечатления тревожили ум пожарного.
- Знаешь, почему у пожарных семьи крепкие? - сказал он жене, готовясь сладко болеть на чистых простынях в условиях домашнего уюта.
Жена не ответила, лишь косо глянула, подтыкая подушку.
- Потому, что мы домой, точно с фронта, возвращаемся.
- Это вы… - Костюк не понял, что хотела ответить ему Галя, да и не вслушивался особо, отдавшись течению болезни. Он погрузился в нее, как окунаются в прохладную реку летом - сразу и глубоко…
Болезнь взяла свое: заснул капитан Костюк и проснулся поздно вечером, расслабленный, подобревший.
В комнате, в отдалении, на стуле сидел Петр Федорович. Он был в форме, чинный и немножко, по-смешному, торжественный. Сидел прямо, глядел добрыми, расплывающимися от усталости глазами. На коленях у него пристроилась сетка с мандаринами.
- Петр Федорович! - удивился Костюк. - Вы?! Давно?
Он рванулся из постели, но слабость в его теле обернулась тяжестью - не пустила.
- Лежи, лежи, только вошел, - уютно поворчал Замятин. - Температура высокая? Простудился или как?
- Да была какая-то. Неважно. Похоже, грипп. Что у нас там нового?
- Да ничего нового, - отвечал Петр Федорович. - Ничего. За день какие новости?
Так всегда отвечал, потому что только космические катастрофы или микроскопические житейские мелочи привлекали тренированное внимание старого пожарного. Средние человеческие беды - жизнь, смерть, увечье, обнищание - лежали в границах привычных, ежедневных явлений, а потому оставались эмоционально не обозначенными.
Правда, кое-что все же обнаружилось.
- Да, - Петр Федорович улыбнулся. - Кстати, твою эту пироманку поймали.
- Кого? - удивился Костюк.
- Ну ту, что вызывала тебя по телефону. По приметам та же самая с сумочкой, что ты рассказывал. Поджигательница.
- Что такое пироманка? - спросила Галя.
Петр Федорович уселся покрепче, поосновательней, стал рассказывать. Оказывается, странные люди есть на свете. Больные они, что ли? Эти люди любят поджигать. Просто так, для своего удовольствия. Подожгут и смотрят, как горит. А потом - пожарных вызывают и наблюдают, как пожар гасят. Странные больные люди.
Петр Федорович запомнил наблюдение Костюка. И когда прозвучал вызов, снял трубку. Повизгивающий насмешливый голос назвал адрес и добавил:
- Поторапливайтесь, пожарнички, пусть красивый капитан приезжает - для него работа!
Красивым капитаном был в их части Костюк - синеглазый, строгий, быстрый.
На вызов Петр Федорович поехал сам. Приехали, развернулись и довольно быстренько пожар погасили. Сила огня была еще незначительной, и помощь подоспела вовремя.
Петр Федорович по сторонам оглядывался, но ничего подозрительного не усмотрел: обычный переполох на пожаре, хозяйка с чемоданами на площадке, испуганные соседи.
А потом смекнул:
- Поезжай, Коновалов, с караулом в часть. Я своим ходом вернусь.
И пошел к ближайшему на этой улице табачному киоску. Пока ходил, съехали машины, толпа рассосалась. Петр Федорович купил папирос, вернулся в опустелый, пропахший бедой двор и в задумчивости курил. Надо было поговорить с кем-нибудь, но с кем? Лучше всего подошли бы старожилы или работники жэка.
Пока Петр Федорович раздумывал, дело прояснилось благодаря своим внутренним законам, которым оно подчинялось.
Раздался крик в подъезде, где недавно горела квартира. Кричала женщина, находившая свое воодушевление в силе грубых слов. Кричала, видимо, другой, которая в защите использовала главным образом визг и восклицания.
Петр Федорович вбежал в подъезд, на лестничную площадку, разнял дерущихся. Одна сквернословка оказалась хозяйкой горелой квартиры, а в другой Замятин признал ту постоянную свидетельницу пожаров, о которой поминал Костюк. И личико линялое, и лопатки худые, и сумка хозяйственная, мятая через локоть перекинута. Хозяйка, отдышавшись, сказала:
- Эта стерва домработницей в соседнем подъезде. Там вчера пожар был, тоже от вас приезжали, абажуры горели. Короткое замыкание нашли. А сегодня я отлучилась, попросила ее с Катькой посидеть. Прихожу - пожар, она Катьку вывела, одела, правда, как надо, а мне говорит: не беспокойся, я уже пожарных вызвала. Это мне - не беспокойся! Добро наживали десятками лет, ковер недавно новый купила, а она - не беспокойся! А потом, пожар уже погасили, Катька мне сказала: зачем тетя Ната на ковер из бутылочки лила? Из какой бутылочки, спрашиваю? Из той, что под мойкой стоит. Ну я и разобралась - под мойкой у меня керосин в бутылках, на лето для керогаза запасла, да многовато, вот и осталось. А эта стерва?..
Ну и так далее. Короче, изъял Петр Федорович подозрительную домработницу и предъявил ее для знакомства нужным людям. Та недолго запиралась: созналась.
Да, я, говорит. Скучно быть домработницей, вот и поджигаю. Она и абажуры эти подожгла, и чердак, и много еще бед наделала. Сама и пожарную команду вызывала.
Капитан слушал Замятина и тихонько, насколько позволяла болезнь, радовался про себя: все-таки глаз становится наметанный, опасность с ходу отличаю.
Посидел немного еще Петр Федорович, а затем и домой собрался.
- Ты ж смотри, - сказал он больному, пожимая руку, - поправляйся. Мне без тебя со всеми этими делами не справиться.
А жена Галя смотрела на них и тоже радовалась. Очень ей нравилась честь, оказанная мужу со стороны Замятина. Была наслышана об этом пожилом пожарном с наилучшей стороны - уважала его и чуть-чуть побаивалась…"
Но пора бы и остановиться: литературный эксперимент хоть и сохраняет внутреннюю связь с жизнью и трудом человека, о котором я пишу, но потихоньку уводит нас в сторону от главной темы, ведь у литературы свои законы.
Я снова возвращаюсь к тому вопросу, который был задан мне майором Криулько Сергеем Петровичем. Почему, мол, для очерка выбран он, а не кто-нибудь другой, более, по его мнению, достойный. И вновь убеждаюсь в правильности ответа моего - начальству виднее. И действительно, виднее. И не только начальству.
Товарищи по работе, друзья, жена, дети, да и посторонние люди вроде меня чувствуют в нем крепкую человеческую надежность, которая необходимым слагаемым входит в общую надежность нашего общества, составляет его основной нравственный потенциал. А на почве надежности в критических ситуациях, как известно, прорастают зерна героизма.