Щелоков Александр Александрович - Золотой выстрел стр 6.

Из строя шустро выскочил офицер со змеями - выпивохами в петлицах. Подбежал, подбросил руку к виску.

- По вашему приказанию…

- Кончай! Пошли! - Комбат взмахнул рукой, приглашая врача следовать за собой. Повернулся к солдату. - Веди, Сусанин.

Они вошли в дом и прошли в комнату, которую снимал лейтенант.

Мисюра лежал на спине, заняв кровать во всю ее ширину. Он раскинул руки, как богатырь на привале, и те свисали, касаясь пальцами пола. Но комбат не сводил глаз с лица лейтенанта. На фоне бледного лба и щек резко выделялись темно-синие губы и подбородок.

- Что с ним?

Комбат с тревогой смотрел на врача.

В голову сразу полезли страшные названия болезней - чума, холера, оспа…

Капитан Крюков ни в мединституте, ни в своей клинической практике с симптомами болезни, от которой лицо приобретает цвет синих чернил, еще не встречался. Он взял правую руку лейтенанта, нащупал пульс. Сердце билось нормально: ритм синусовый, наполнение хорошее, может быть несколько частило, но совсем немного.

Нагнулся к лицу, попытался приоткрыть веко, но тут же отшатнулся: запах сивухи был столь густым, что дыхание перехватило.

Обеими ладонями врач стал резко хлопать по щекам Мисюры. Голова лейтенанта болталась из стороны в сторону.

- Гы-ы!

Мисюра выдохнул с такой силой, что комбат от неожиданности вздрогнул.

- Живой?

Врач повернулся к нему, вынул их кармана носовой платок и вытер руки. Брезгливо скомкал и бросил в угол.

- Он поддатый, товарищ подполковник. В усмерть!

Комбат посмотрел на посыльного. Сказал насмешливо:

- Они умерли… Иди-ка ты отсюда, сынок. Ну. Бегом марш!

Объяснение происшествию оказалось самым что ни есть прозаическим. Ночью, обуянный страшной жаждой, не вставая с кровати, Мисюра сунул руку под койку, нащупал бутылку минеральной воды, молодецкими зубами скусил пробку и выпил содержимое, булькая и обливаясь. Бутылку бросил под кровать и опять отключился.

Ошибка стала ясна только утром. Рядом с нарзаном под кроватью стояла фляжка синих школьных чернил, которую Мисюра купил в сельпо для ротной канцелярии. Ее то он и высадил в пьяной запарке. А пролитые чернила окрасили лицо в цвета парадной авиационной формы…

- Твое счастье, лейтенант, что ты военный. - Комбату хватило чувства юмора. - Гражданский бы такое не выдержал. Но это разгильдяйство я тебе надолго запомню…

Однако в тот раз выпал лейтенанту случайный фарт.

Сперва все достаточно просто обошлось с сектантами.

Когда Мисюра оклемался и стал выглядеть пободрее, хозяйка завела с ним разговор.

- Сынок, - Лукерья Ивановна со щеками бледными, словно присыпанными мукой, говорила тихим убитым голосом, - ты ничего в бражку не добавлял?

Врать под таким взглядом Мисюра не счел возможным.

- Добавил. Немного. Две бутылки…

- Боже праведный! - Лукерья Ивановна всплеснула руками. - Когда же ты успел?

- А что?

- Я туда тоже добавила… Две бутылки.

Мисюра охнул и стукнул себя кулаком по ляжке. Еле сдержал богохульную фразу, готовую сорваться с языка. Лукерья Ивановна его поняла и успокаивающе запричитала:

- Ты уж того… не винись. Я все на себя возьму перед Ферапонтом. Должна была упредить тебя… Забегалась, сказать забыла…

Но и для нее все обошлось.

Ферапонт, широкой души человек, после того как оклемался и пришел в себя, появился в доме Лукерьи Ивановны с покаянием. Низко склонил голову на пороге.

- Ты уж прости, сестра, всех я ввел во искушение. Бес должно быть попутал. Два литра спирта в твою бражку вбухал…

Мисюра, когда ему об этом рассказала Лукерья Ивановна, как говорят "отпал": челюсть отвесил, нужных слов не нашел. Только охнул:

- Это же ведро водки на бидон бражки. - Он завел глаза под лоб. - Тротиловый эквивалент - сто килотонн… Вот оно и ахнуло!

Обошлось все и в служебном плане.

Морпехи вышли в море отработать высадку первого броска десанта на глухом побережье. Присутствовал командующий флотом. Он хотел своими глазами увидеть чего стоит подчиненная ему пехота в черных мундирах. Все остальное начальство рангом пониже было тут же и дрожало в коленках, боясь поскользнуться на банановой кожуре, которую им под ноги пока никто и не бросил.

Погода не баловала в тот день ни моряков, ни десантников. Сильно штормило. При подходе к району высадки наблюдатели обнаружили на волнах прыгавший рогатый шар - морскую мину. Какими ветрами и течениями, когда и откуда ее занесло в эти места, никто сказать не мог.

Командующий, находившийся на мостике, отдал приказ:

- Уничтожьте.

Несколько очередей из автоматической скорострельной пушки прошли мимо цели. Корабль качало, мину то и дело скрывали волны.

Командир корабля переживал минуты позора. Командующий демонстративно покинул мостик, продемонстрировав выдержку и никому не устроив разноса. К нему тут и подкатился шаром нахальный морпех лейтенант Мисюра. Он кинул клешню под черный берет и гаркнул голосом, полным солдатского рвения:

- Разрешите, товарищ командующий?!

Адмирал взглянул на обитателя литорали - земноводное прибрежных глубин - холодным взглядом глубоководной акулы. Небрежно махнул рукой.

- Разрешаю…

Мисюра взял снайперскую винтовку. Выбрал место поудобнее. Положил винтовку на планширь. Вогнал патрон в патронник. Припал к прицелу.

Комбриг полковник Бушуев стоял за спиной командующего, держа на пояснице крепко сжатый кулак. Комбат подполковник Скоков прекрасно понимал значение этого жеста и костенел в предчувствии неприятностей. Сейчас мазанет лейтенант, пустит пулю мимо и посадит всех в лужу, хотя делать этого его никто не просил. Ну, Мисюра! Ну, синегубый алкаш, попомнишь ты у меня этот случай!

Выстрела в шуме волн, кативших на берег, почти никто не расслышал. А результат увидели все.

Мисюра влепил пулю прямо в свинцовый рог гальванического взрывателя мины. Огромный столб воды и бурого дыма поднялся над морем. Грохот взрыва прокатился над волнами, отразился от скалистого берега и рассеялся над водой.

Адмирал круто повернулся к комбригу морской пехоты.

- Какой ротой командует лейтенант? Фамилия?

Полковник Бушуев дернулся, как стреноженный конь.

- Лейтенант Мисюра. Командует взводом.

- Я спросил, какой р о т о й командует лейтенант?

Голос адмирала выражал крайнее неудовольствие тем, что его не понимают.

- Пятой, товарищ адмирал, - сообразив в чем дело, доложил комбриг. - С сегодняшнего дня.

- Хороший командир, объявите ему благодарность…

За спинами высокого начальства стоял подполковник Скоков и морщился будто хлебнул кислоты. Пятая рота была во втором батальоне, значит первый, которым командовал он, терял хорошего командира. Так всегда - один растит, пестует, не дает росту, чтобы не потерять, а дядя со стороны стрижет купоны и богатеет. Признаться себе в том, что сам во всем виноват, Скоков не мог. Настоящие командиры виноватых назначают только по своему усмотрению…

Вызывая на ковер капитана Мисюру, майор Телипай хорошо представлял с кем имеет дело и как может сложиться их разговор, но то как все произошло на самом деле, он предположить не мог.

Любой бунт для начальства, уверенного в обязанности всех остальных его любить и ему подчиняться, кажется невозможным, невероятным. Потому, когда он происходит, это вызывает мгновенный шок.

Капитан Мисюра вошел в канцелярию батальона, не отдавая чести, не делая доклада о прибытии. Приблизился к майору Телипаю, который сидел, обложившись бумагами. Вынул из кармана орден Мужества, которым его отметили за Чечню. Швырнул железку на стол. Она глухо звякнула.

- Забери, - сказал Мисюра скорее устало, нежели гневно. - Погоны я срежу дома и тоже отдам тебе…

- Ты… Вы… - Телипай растерялся, не знал что и сказать, как себя вести. - Вы что, капитан? Перепили?

Между прочим, у нас если начальство неожиданно слышит правду, то сразу предполагает, что человек мог сказать ее только по пьянке.

- Ага, перепил. - Мисюра не стал возражать. - А теперь, майор, вы все оставайтесь, а я пойду к ейтой матери! Только учтите, за вами должок - моя зарплата за два прошлых месяца.

Телипай вскочил. Одернул тужурку. Рявкнул командным визгливым голосом:

- Капитан! Прекратить! Вы кадровый офицер и обязаны исполнять…

- А пошел ты! Никому я уже ничем не обязан. Особенно нынешней власти…

- Погоди, - голос майора Телипая вдруг сделался слабым, усталым, агрессивность уступила место человеческому участию, похожему на то, с каким читал проповеди солдатам отец Парамон. - Можно подумать, что ты во всем одобряешь поступок Баглая. Поступок, который противоречит христианской морали и офицерской чести.

Мисюра поморщился.

- Оставим христианскую мораль, ладно? Не надо обращать меня в веру даже таким способом. Что касается офицерской чести, то в делах, которые касались любви, ее не хватало многим. Даже офицерам дворянам, которые и пулю из-за баб пускали себе в лоб и дрались из-за них на дуэлях. Всякое бывало. Куда больше не хватает офицерской чести тем, кто стреляется от безысходности и безденежья. Говорят в прошлом году в вооруженных силах покончили с собой пятьсот офицеров. Вот это - настоящий позор. В пистолете семь патронов. Если один в себя за то что не получил зарплаты и не имеешь квартиры, шесть остаются неиспользованными. Полтысячи офицеров оставили таким образом после себя три тысячи пуль. А они могли серьезно изменить ситуацию. Лично я бы использовал все…

- Как вас понять? - Телипай ненавязчиво вынуждал Мисюру открыть все карты сразу - так проще было бы выяснить, какими козырями тот располагает.