Всего за 169 руб. Купить полную версию
"Шестьдесят две тысячи долларов…"
И так далее.
- Я не получал этих денег!
- Подпись ваша?
- М… да.
- Так вы что, подписывали чистый лист?
- Ну… в общем… Николай Степанович сказал…
- Вы на Николая Степановича не ссылайтесь, вы о себе, пожалуйста… И подробнее.
- Он сказал: ты подпиши, а документ я заполню.
- Но вы же не придурок, вроде…
Тут я ответил так:
- Вопрос не в том, придурок я или гений. Вопрос в том, что Николай Степанович - генерал, не терпящий обсуждения приказов.
- Хорошо. А откуда появились тридцать пять тысяч долларов на вашем счете в банке?
- Мне их дал Николай Степанович, - не моргнув глазом продолжал я дудеть в самую надежную дудку. - На возможные непредвиденные расходы.
- Вот так сразу - взял и дал. Тридцать пять тысяч.
- Не сразу. Частями, время от времени. Он говорил, что это наш оперативный стратегический запас.
Я врал, уже веря самому себе. И все валил на бывшего своего начальника, сознавая: казнокрад Николай Степанович, конечно же, для моего следователя абсолютно и категорически недоступен и, возможно, плавает сейчас в своей панаме неторопливым брассом в бассейне какого-нибудь роскошного отеля, расположенного на берегу океана в штате Флорида, предоставив мне отдуваться за весь его финансово-агентурный аферизм…
- То есть вы понимаете, о какой сумме идет речь? - спросил Иван Константинович с ощутимой угрозой.
- Не понимаю.
- О сумме более миллиона долларов.
- Извините, но тогда я парюсь здесь за чужие радости.
- Выбирайте выражения.
- Я их как раз и выбираю. Самые доходчивые.
- Анатолий, вам придется у нас задержаться.
- На каком основании? - мягко вопросил я.
Иван Константинович помедлил, затем со вздохом произнес:
- Я буду откровенен, Толя. Вы взрослый мальчик, понимаете, с кем имеете дело, и уж, конечно, сознаете, что данную историю нам надо прояснить до конца. Поэтому предлагаю вам или сотрудничество, или конфронтацию. Как скажете, так и будет.
- Сотрудничество, - не утрудившись раздумием, изрек я.
- Еще одно доказательство, что вы не придурок, - констатировал мой следователь. - А теперь позвоните маме на работу и сообщите, что вы уехали на три дня к школьному приятелю на дачу.
Из ящика стола он извлек трубку радиотелефона. Я в точности исполнил его приказ.
Далее - началось! Нескончаемые допросы, полиграф, снова допросы…
Скоро ситуация прояснилась для меня окончательно: я проходил в качестве свидетеля во внутреннем расследовании, поначалу фигурировал как соучастник преступного сговора и доверенное лицо перерожденца в генеральском мундире, но во мне быстро, что называется, разобрались, и по прошествии третьего дня Иван Константинович передал мне заклеенный почтовый конверт, не отмеченный никакой надписью, но явно содержащий некие бумаги.
- Ваша трудовая книжка, - пояснил он. - Вы уволены с работы по сокращению штатов.
- Я понял, - кивнул я, уже свыкшийся с мыслью, что с Индией, да и со всей моей прошлой жизнью пришла пора расстаться. Однако заметил: - В Бангалоре у меня осталась куча вещей…
- Ах, Толя, - отозвался Иван Константинович, - вы даже не представляете, сколь мизерны ваши потери по сравнению с теми, какие вас ожидали первоначально!..
И я заткнулся.
- Кстати, - задал Иван Константинович напоследок меркантильный вопрос, - вам в банке не выдавали карточку для снятия денег из банкомата?
- Нет, - мотнул я головой, испытывая злорадное удовлетворение. - Обычно я приходил с книжкой к менеджеру, мы с ним хорошо знакомы… Он, собственно, мне и открыл счет. Зовут его Сешейя…
- Свободен, - процедил инквизитор сквозь зубы.
В том же военном автомобильчике с глухим кузовом, в народе именуемом "креветкой", я был доставлен с таинственного загородного объекта домой.
Несмотря на то, что Иван Константинович в угрожающих выражениях предупреждал меня об обете молчания насчет всего приключившегося со мной за эти три памятных дня и снабдил правдоподобной легендой о внезапном завершении моей индийской эпопеи, я все-таки поведал маман о случившемся - правда, под честное ее слово о неразглашении…
Возмущению маман не виделось конца и края.
- Какая, к чертовой матери, "перестройка"! Та жа сталинская зона! - бушевала бывшая правоверная коммунистка. - Те же гестаповские ухваточки… Тебя пытали, сынок?
- Не, даже кормили…
- Баландой какой-нибудь?
- Не, обед как обед. Гуляш, компот…
- Они накормят! Гуляшом! Из человечины…
Несмотря на данное мне обещание о соблюдении тайны прошедшего следствия, маман, переполненная негодованием и гражданской ущемленной гордостью, не только тайну широко разгласила, но и накатала жалобу в прокуратуру города, причем на мои стенающие возражения по поводу данного мероприятия отреагировала с надменной решимостью убежденного камикадзе: мол, скажем "нет" гэбэшному террору, кончилось время его, аминь!
Маман, как понимаю, наивно воодушевили появившиеся в прессе критические статьи в адрес секретных коммунистических ведомств, и она решила внести свою лепту в дело нарождавшейся, ха-ха, демократии.
Что ею руководило? Месть за прошлый каждодневный страх перед вездесущим ГБ, в чьей тени протекла вся ее жизнь - пусть сытая, заграничная?.. Или осознание конечной никчемности такой жизни? Кто знает?
- А может, это ГРУ? Или еще какая-нибудь шпионская шарашка? - пытался умерить я ее пыл.
- Все они - волчьи ягодки с одного и того же куста, - звучало непреклонное.
Кстати, связавшись с бывшим мужем-полковником, мама выяснила, что ни в какую Флориду Николай Степанович с похищенными деньгами не бежал, а скончался сразу же после моего отъезда на территории Индии от обширного инфаркта, после чего, вероятно, наткнувшись на компромат в его бухгалтерии, компетентные дяди и затеяли расследование финансовых злоупотреблений некогда недоступного какому-либо контролю генерала.
Очередным утром, когда я покидал квартиру, направляясь в институт, где намеревался подать заявление о своем восстановлении в составе студентов, на лестничной клетке мне встретились капитан милиции и двое военных - майор и лейтенант, выходящие из лифта.
- О! - восхищенно присвистнул майор, всматриваясь в меня. - Никак Подкопаев Анатолий, мастер спорта по мордобитию и по бегу…
- По какому-такому бегу? - спросил я неприязненно.
- По бегу от призыва в армию, - с улыбкой пояснил майор.
- Ах, мама, мама, что ты натворила! - сказал я майору.
- А все по закону, Толя, - откликнулся он. - Вот, - указал на милицейскую шинель. - Имеем предписание, с нами представитель властей, так сказать…
- Мне надо позвонить матери…
- Мы сами позвоним. Ну, как договариваться будем?.. По- доброму, по-злому, а?..
Я тяжело вздохнул. Мне остро захотелось оказать этим типам в погонах серьезное физическое сопротивление, но такое желание по причине его нецелесообразности я отклонил, вновь выбрав сотрудничество, а не поединок, тем более помнил золотое правило: порой победу в поединке означает уклонение от него.
За свое соглашательство я получил возможность переодеться, взять с собой туалетные принадлежности, пакет с едой и необходимые мелочи, после чего закрыл квартиру и обреченно вышел со своим конвоем к поджидавшему нас у подъезда милицейскому "уазику".
Дальше все шло по накатанной колее: ускоренная медкомиссия, когда мне пришлось пожалеть об излеченном глазе, - хотя напрасно, ибо вместо службы в армии органы придумали бы для меня наверняка куда худшую пакость; стрижка под "ноль", вручение военного билета и отправка на той же милицейской машине на призывной пункт, причем сопровождавший меня лейтенант предупредил: "Сбежишь, возбудим уголовное дело об уклонении от призыва мгновенно, у кого-то большой на тебя клык, парень, вырос…"
Я хмуро кивнул, всецело насчет "клыка" соглашаясь.
На призывном пункте меня передали под попечение какого-то нетрезвого капитана с петлицами артиллериста, сообщившего, что команда, в которую я включен, ждет отправки и сопровождающий, отбывший на вокзал за билетами, должен вернуться с минуты на минуту.
- Чтобы глаз с него не спускал! - сурово предупредил лейтенант нетрезвого капитана, и тот кивнул ему с таким угрюмым пониманием, что я твердо уяснил: мне конец!
После меня провели в кабинет, где стояло несколько письменных столов, заваленных папками с личными делами призывников, и множество стульев, также тяжестью папок обремененных.
- Сиди здесь, - коротко сказал капитан, затем подошел к письменному столу, вытащил из него бутылку водки, шумно выдохнув воздух, совершил из бутылки объемный глоток и, утеревшись рукавом кителя, кабинет покинул, не забыв, правда, запереть за собой дверь.
Любопытствуя, я взял в руки одну из папок. Какой-то Подколозин…
И - замер, обожженный неясной, но стремительно формирующейся в сознании мыслью…
На подоконнике лежала самая тощая из стопок - всего лишь пять папок.
Я, сомнамбулически привстав со стула, подошел к окну и на верхней папке узрел свою фамилию…
Вероятно, это была какая-то особая стопка, даже наверняка особая.
Далее чисто механическим жестом я взял свое личное дело, переложив его в ту стопку, где лежало дело Подколозина, а его папку, да прости мне, неведомый собрат по несчастью, уместил в категорию "избранных".