Удодову достался неудачный осел - худой и психически неуравновешенный, по кличе Геббельс. После нескольких тщетных попыток запрыгнуть Геббельсу на спину, начинающему наезднику удалось наконец утвердиться на остром, выпирающем из-под шкурки, хребте, но, как выяснилось, ненадолго. Доехав до первой же оливы, уважаемый депутат не сумел совершить объездной маневр, получил острой веткой промеж глаз и рухнул на опаленную зноем почву. В-группе более удачливых всадников послышались смешки, а супруга Алла - та и вовсе хохотала от всей души.
Саша Белов спрыгнул со своей Памелы и помог упавшему подняться, за что был удостоен злобного взгляда. Удодов с достоинством отряхнулся и, прихрамывая, пошел в сторону джипа, на котором организаторы "сафари" сопровождали экскурсантов: верховая езда на ком бы то ни было, очевидно, не была его сильной стороной. При этом он продолжал коситься в сторону кинокамеры в руках местного "папарацци", который фиксировал поэтапно все приключения отдыхающих.
Белов почувствовал прилив мужской солидарности и философски подумал о том, насколько в сущности серьезная взрослая жизнь напоминает детскую игру. "Мы все продолжаем играть, сидя в песочнице. И надеяться на благосклонный взгляд красивой соседской девочки, и подтаскивать в свою сторону побольше цветных кубиков. Только вот кубики выглядят несколько иначе: теперь они выглядят как счет в банке, депутатский мандат, дорогая машина или… те же вагону с глиноземом. Но суть при этом не меняется? И соседская девочка, несмотря на морщинки возле глаз и перстень с бриллиантом остается такой же врединой…"
Захватывающее "сафари" логически перетекло в застолье. В большой открытой и увитой цветами беседке было сервировано несколько длинных столов, за которыми, помимо русских отдыхающих, сидели вездесущие немцы и какие- то еще темнокожие туристы. Саша опять оказался рядом с Удодовым. За столом, где кроме них двоих были только женщины, депутат снова почувствовал себя "на коне". Он галантно подливал дамам вино и провозглашал тост за тостом типа "за державность", "за истинную веру" и "во славу родного отечества".
Нигде, кроме как за границей, русские не ощущают так остро своей национальной принадлежности. У большого народа в отличие от мелких, борющихся за выживание, национальная гордость подолгу сыто дремлет: мол, нас и так много, чего суетиться. Но стоит миновать полосатые пограничные столбы, как воспоминание о русских березках начинает бередить души, а пара слов, сказанная на родном языке, способна превратить в братьев кого угодно.
- Отчего же не пляшете? - насмешливо обратился к Белову именитый соотечественник, наблюдая за тем, как русские туристы под руководством киприота-затейника, путаясь в собственных ногах, разучивают сиртаки. - Покажите этим убогим, как умеют отдыхать настоящие русские олигархи.
- Боюсь, олигархи и вовсе не умеют отдыхать, - улыбнулся Саша. - Сижу вот тут, а сам прикидываю, удастся ли в этом году запустить производство на новой площадке. И как с кредитом рассчитаться…
- И как оффшорных дочек наплодить. Чтобы налогов в родной бюджет заплатить поменьше, а собственную, извините, мошну набить потуже! - Удодов обозначил тему "о наболевшем", хотя лицо его при этом обаятельно улыбалось. - Угадал?
- А как же без этого! Богатые заботятся о мошне, кто победнее - о мошонке, - ему не хотелось ссориться, но и терпеть эти подначки тоже не пристало. - А насчет налогов, это мы вас, законотворцев, должны благодарить. Это вы такие правила игры напридумывали, при которых, чтобы выжить, приходится из штанов выпрыгивать.
- Подлинный патриот добровольно отдаст последнее! Все возложит на алтарь отечества…
- Да вы хотя бы представляете себе, что пенсионный фонд установил пеню один процент в день! Никакие бандиты такой счетчик не выставят, как родное государство!
- Ладно, проехали. Как говориться, ешь ананасы, рябчиков жуй… Скоро в стране закончится этот бардак. Это я обещаю. Давай выпьем за Россию!
Выпили сначала за Россию, потом за святую Русь. Белов был рад наметившемуся перемирию: не для того он, в самом-то деле, приехал сюда на ослике, чтобы собачиться по пьяному делу.
- Мы здесь, на Кипре, между прочим, пропагандируем великую русскую культуру! - с пафосом произнес Удодов. - Величайшую из культур! За это, кстати, предлагаю отдельный тост. Сегодня в городском саду был открыт памятник…
- Пушкину, что ли? - поинтересовался Белов.
- Какому Пушкину? Пушкину уже здесь есть. Козьме Пруткову!
- Е-мое! - едва не подавился Белов. К тому же он почувствовал, как Алла босой ногой под столом дотянулась до его колена. - А на фига ж киприотам Прутков?
- Какой цинизм! - поморщился депутат, пытаясь занюхать душистое вино пресной национальной лепешкой. - Какая бездуховность!.. Вот вы с вашими деньгами хоть кого-нибудь сделали счастливей? Хоть одному сирому да убогому реально помогли? Небось пятак на паперти подать жалко… А? Жалко?
- Пятак, допустим, жалко, - Александр почувствовал, что опять заводится помимо собственной воли. - А вот ночлежку для бомжей на триста мест - да, организовал. Интернат для больных детей открыл. Дом престарелых, санаторий-профилакторий для рабочих комбината…
- Видал, по телевизору видал, - отмахнулся Удодов. - Шведский коммунизм в одном, отдельно взятом регионе, и все такое… Видел опухшие рожи бомжей из вашей образцовой ночлежки. И ихнего гуру Лукина! На наркомана похож, а вся контора - на тоталитарную секту!
Белов про себя выругался. Образцовая ночлежка была лично ему очень дорога, это была победа его и друга Федора, дело их чести и гордости. А святое уж точно не следует выносить на всеобщее обсуждение и трепать почем зря. Вовсе не для того они с Федором затевали это дело, чтобы снискать одобрение какого-то политического самодура. Александр усилием воли заставил себя промолчать и мысленно поклялся в дальнейшем не поддаваться на провокации.
Дамы за столиком заскучали. Алла, демонстративно зевнув, громко сказала:
- Мой, как напьется, ему только дай побазарить о судьбах отечества! А если слушателя не найдет, так сам с собою - перед зеркалом.
При этих словах Удодов так засверкал глазами и так заиграл желваками, что Саша всерьез приготовился стать свидетелем семейного мордобоя. И счел за меньшее зло согласиться на белый танец, к которому давно и страстно склоняла его жена депутата.
- Ненавижу его! - шептала Алла, стараясь приникнуть к партнеру всем своим созревшим, будто груша, телом. - Он меня игнорирует как личность. Не может простить, что я помню, каким ничтожеством он был… Я хочу ему отомстить.
- Ну-ну, успокойся, милая, - Белов гладил ее влажное плечо и по возможности старался отстраниться. - Ты ведь уже отомстила.
Когда они вернулись назад, разбитные дамочки вовсю делились своими тайнами: все они оказались вроде как сосланными на курорт могущественными мужьями. Всем уже давно хотелось домой, но там их, судя по всему, не слишком-то и ждали…
- Я счастлив поднять тост за президента России! - Удодов, покачиваясь, встал и по-гусарски приладил стакан с вином себе на оттопыренный локоть.
- "А я еще больше счастлив!" - процитировал героя кинокомедии Саша, но свой стакан выпил сидя и без фокусов.
Заданный Удодовым высокий патриотический настрой женщины интерпретировали по-своему и с чисто курортной развязностью принялись обсуждать мужские достоинства первого лица страны. Одна находила президента "милым", другая звала его "покемономчиком", а супруга депутата Алла, навалившись декольтированной грудью на стол, потребовала ото всех согласиться, что "этот Батин чертовски эротичен".
Белову в какой-то момент стало тошно от пошлости происходящего, и он начал поглядывать в сторону эстрады, где топтались несколько русских, пытаясь изобразить "камаринскую".
- Ну, а вы, молодой человек, что же не принимаете участия в дискуссии? - Удодов обращался лично к нему - Как вам президент Батин?
Удодов уже прилично набрался. Он наседал на Белова и буравил его глазками из-под напяленного Организаторами вечеринки веночка, в распахнутом вороте гавайской рубашки виднелись седоватые кудри, покрытые бисеринками пота. Саша попробовал увернуться от собеседника и почувствовал, как его самого качнуло в сторону: сухое кипрское вино оказалось коварным.
- Что вы скажете о нашем президенте? - настаивал на своем Удодов.
- А что говорить? - Белов с неприязнью посмотрел на собеседника. - Он заложник своей должности. Пока президент, его на руках носят, а что будет потом, кто знает. У нас любят пинать ногами бывших героев.
Захмелевшая Алла зашлась визгливым смехом и захлопала в ладоши, а Саша покинул компанию и пошел в сторону эстрады, где, как ему показалось, затевался танец живота.
За другим длинным столом, накрытым в дальней части беседки, расположились туристы, наверное, с Ближнего Востока. В отличие, от русской группы, их было немного, и доминировали здесь мужчины - бородатые и смуглые, в большинстве своем одетые по-европейски, но у некоторых на голове были арабские платки. С ними были женщины, две закутанные в покрывала и одна одетая как-то маскарадно - "Шахразадой". Вскоре стало понятно, почему: она была артисткой беллиденса и намеревалась выступить со своим номером. В порядке, так сказать, культурного обмена.
Она прошла мимо Белова, задев его василькового цвета покрывалом с блестками и обдав пряным запахом восточных духов. Царевна Будур, да и только!
Молодая женщина была хороша собой, но красота ее была какой-то кукольной, приторно- сладкой. И дело было не в том, что артистический грим - нарисованные "союзные" брови и густая черная подводка вокруг глаз контрастировали с их яркой голубизной. Кого-то она ему напомнила, и он внезапно почувствовал волнение. Нет, показалось…