Тем временем Мокей пробился к микрофону, весело ударил по струнам и запел песню, которой закончился праздник:
Стремился я к неге и лени:
«Не знать бы заботы вовеки!»
Но всё познаётся в сравненьи,
Особенно здесь, в Артеке…
«Кем быть и не быть мне вовеки?» —
Вопросы возникли во мне —
Я в этом чудесном Артеке
Стал думать о завтрашнем дне.
— Во даёт! — восхищённо произнёс Гошка.
— Правильную песню сочинил Мокей, — согласился Джон. — Я думаю, Таинственный Некто, что нарисовал Серп и Молот, — это тоже он.
Гошка вскинул на Джона глаза и открыл было рот, чтобы что-то сказать, но… промолчал.
Если немного спуститься по склону Аю-Дага от корпуса дружины «Алмазной», то в небольшой рощице на крутой скале увидишь стоящую на пьедестале фигуру. Это памятник Неизвестному Матросу. Он стоит на могиле моряка, погибшего у артековских берегов в феврале 1943 года. Матрос изображён в момент боя, со знаменем в руках.
Торжественная печаль охватывает тебя здесь, а окружающая природа подчёркивает её. Здесь оживают тени прошлого и легко говорится о будущем. Наверное, потому, что именно для счастья людей, для свободы нашей Родины не пожалел жизни матрос. Здесь серьёзнее осмысливаешь свою жизнь. Кажется, что Неизвестный Матрос читает твои мысли.
И радуется он, когда дети приветствуют его пионерским салютом или разведут неподалёку свой костёр и усядутся в кружок. Для них он — История. Боевая, героическая, доносящая к ним всё то, что было для него главным, священным и увело его в Вечность.
Гошка с друзьями пробился к костру в первый ряд, где теплее. И поближе к мушкетёрам и Тому Сойеру с его компанией.
— Славная эта девчонка, хоть и важничает, — Беки Тэтчер, — сказал Мокей.
— А вообще, они все мировецкие, Литературные Герои, — сказал Гошка. — Жалко, что я до сих пор мало читал.
— О’кей, — согласился Джон. — Я тоже…
Барон Мюнхгаузен ласково похлопал по Гошкиному животу и во всеуслышание заявил:
— А мы с вами, юноша, полная противоположность не только по возрасту…
Килограммчик смутился.
— Это он соревнуется, — решил выручить его Яков Германович, — набирает вес.
— Он непременно станет чемпионом! Не правда ли, Том?! — воскликнула Бекки.
— Если не лопнет, — предположил Гек Финн.
Гошка растерялся и засопел, но тут как-то сразу возник всеобщий непринуждённый разговор: артековцы стали рассказывать о своём лагере, о Советском Союзе, о современной технике, и о Гошке забыли.
Потом Яков Германович велел подкинуть веток в костёр, отчего сперва потемнело, а потом в небо взметнулся весёлый вихрь колючих искорок, и свет расширил свои владения.
И тут…
— Том! — завизжала Беки, словно её потащили на зубоврачебное кресло. — Мне страшно… — И она указала куда-то через плечо Сойера.
— Эт-то медведь, масса Том, — дрожа от страха, сказал Джим. — Жи-и-вв-о-о-й!
И верно: в нескольких шагах от костра из кустов вышел медвежонок и стал с любопытством разглядывать расшумевшуюся компанию, впрочем, тут же стихшую.
— Ни с места! — скомандовал барон Мюнхгаузен. — Однажды на меня напал медведь таких же необыкновенных размеров. Он растерзал бы меня в одно мгновение, но я схватил его за передние лапы и держал их три ночи, покуда он не умер от голода: ведь все медведи утоляют голод тем, что сосут свои лапы… Не тревожьтесь, я уже имею опыт! Кутю, кутю, кутю, иди сюда…
— О! О! О! О, господин, позволь мне с ним поздороваться! Мой тебя будет хорошо смеять! — вскочил Пятница.
— Глупый ты! Ведь он съест тебя! — сказал Робинзон.
— Ести меня! Ести меня! Мой его ести. Мой вас будет хорошо смеять! Вы все стойте здесь: мой вам покажет смешно.
Он подбежал к медвежонку:
— Слушай! Слушай! Мой говорит тебе!
— Говори, — сказал медвежонок.
Пятница всплеснул руками и хлопнулся на траву.
— Вы… попугай? — растерялся барон Мюнхгаузен.
— Нет, я медведь.
— Просите, я хотел сказать: говорящий?
— Да.
— А как вас зовут?
— Я Арчик, уроженец этих мест.
— О! О! — стонал Пятница, приходя в себя и отползая в сторону. — Моя тебя не будет ести! Понял?
— Да, — сказал Арчик.
— А ты меня?
— И я не буду… Я вообще никому зла не причиняю, у меня покладистый характер.
Арчик, естественно направился к
— Нас привезли в Артек, — рассказал Папа. — Двадцать первого июня тысяча девятьсот сорок первого года, в полдень… А следующим утром началась война. Нас переодели в защитную форму и стали вывозить из опасной зоны… Погода стояла пасмурная, и море штормило.