Кнорре Федор Федорович - Капитан Крокус стр 11.

Капитан Крокус входил за решётку, опоясывавшую цирковую арену, и, сняв широкополую шляпу, кланялся публике, хмуро улыбаясь.

Он оглушительно хлопал бичом, делая знак, чтоб выпускали львов, и в последний раз слышал лёгкое, замирающее бурчание у себя в животе…

Двадцать львов, толкаясь, выбегали на арену. Музыка играла бодрый галоп. Львы рычали, замахивались лапами на укротителя и прыгали сквозь обручи. Капитан Крокус щёлкал бичом, опасливо наступал и вдруг нервно отскакивал, угрожающе вскрикивал, вонзая свой повелительный взгляд в глаза львов, шевеля усами и судорожно хватался за кобуру, готовясь дорого продать свою жизнь. Словом, непрерывно был на волосок от гибели!

В публике ребятишки обмирали от страха, женщины вскрикивали, а мужчины, глядя на них, бесстрашно улыбались свысока и только слегка зеленели, если решётка начинала немного шататься.

Под конец львы влезали на тумбы и усаживались все в один ряд, точно готовясь сняться на семейной фотографии.

Самый старый и терпеливый лев широко разевал пасть. Музыка обрывалась, будто весь оркестр повалился в обморок от ужаса, разроняв инструменты.

Капитан вкладывал свою напомаженную голову в пасть. Лев старался не дышать носом, чтоб не чувствовать помады, борясь с желанием выплюнуть голову укротителя изо рта…

Потом публика хлопала в восторге от того, что укротитель на этот раз спасся от гибели. Ожившая музыка вприпрыжку мчалась в весёлом галопе, Капитан, сияя, раскланивался на все четыре стороны и до самого следующего вечера не мог без снисходительной жалости вспомнить о бедняге клоуне Коко и его поросятах…

Так, каждый день на волосок от гибели, Капитан Крокус прожил долгие годы.

Многие его львы за это время состарились и умерли на руках у Капитана, и он терпеливо ухаживал за каждым до последней минуты. Уложив тяжёлую лохматую голову себе на колени, он поил их тёплым молоком, гладил и ласково приговаривал, как старая бабушка, и львам приятно было слышать его знакомый голос.

Они отлично понимали, что только он один их оберегает, не позволяя окружающим громадным стадам людей прорваться сквозь прутья клетки к нескольким беззащитным львам…

Львов в труппе делалось всё меньше, но жизнь шла по-старому:

Капитан Крокус тщательно натирал седые усы чёрной помадой, пока они не начинали торчать, как острия пик на чугунной решётке, натягивал клюквенные штаны и неустрашимо выходил к своим львам.

Длинный бич оглушительно хлопал, Крокус злодейски шевелил усами и таращил глаза, отскакивал и наскакивал, повелительно выкрикивая слова команды, а львы рассеянно порыкивали и, сдерживая зевоту, лазали по тумбам, а когда веки у них начинали совсем слипаться от скуки, Крокус палил в воздух из большого пистолета, и они, встряхнувшись, начинали виновато махать лапами и старательно рычать…

И вот однажды вечером, когда все яркие лампы в цирке были погашены, а блестящие костюмы убраны в сундуки, публика давно разошлась по домам и уже успела позабыть про цирк и только дети смеялись во сне, вспоминая укротителя поросят и клоуна, которого все хотели обмануть, а он под конец всех облил водой; поздним вечером, когда обмякший силач, наевшись сосисок, мирно сопел с ночным колпаком на голове, а воздушные танцовщицы, зевая, стирали в мыльной пене свои коротенькие воздушные юбочки, а факир - угадыватель мыслей проигрывал шестую партию в шашки дурачку лилипуту; поздним-поздним вечером в тишине пустого цирка, где уже заснули пони, дрессированные поросята, лев и райские птицы, Капитан Крокус сидел в своей уборной и кривой саблей факира нарезал кружочками колбасу.

Толстый Коко, укротитель поросят, аккуратно застелив старой афишей большой турецкий барабан, раскладывал тарелки, горчицу и хлеб.

На стенах вокруг них висели портреты львов в траурных рамках.

У Капитана был грустный и подавленный вид, и стрелки усов на пожелтевшем циферблате его лица уныло свисали вниз, показывая без двадцати четыре.

Коко вздохнул и откупорил бутылочку зелёной жидкости, хлебнув которой умные люди слегка глупеют, а глупые делаются круглыми дураками.

Они выпили зелёной настойки, немножко поглупели, и Капитан сказал:

- Как будто вчера это было! Вот такими буквищами на моих афишах писали: "Двадцать львов - Крокус - Двадцать!"

- Я это помню, - сказал Коко.

- Потом стало "Семь львов - Семь"!.. А вчера скончался мой бедный Пират, и теперь со мной остался один-единственный лев - Нерон. Бедный добряк Пират! Он и мухи никогда не обидел!

- О-о! - торжественно сказал Коко. - Если ты муха и за всю свою жизнь не обидела другой мухи, ты славное насекомое, и я всегда готов пожать твою лапу. Но если ты лев и никогда не обидел зря ни одной мухи, я готов обнять тебя и прижать к своей груди!

Они выпили, сейчас же ещё немножко поглупели, и Капитан горестно сказал:

- Подумать только! Было у меня их двадцать человек львов! Лохматых славных зверушек! И вот остались мы вдвоём с Нероном. Кому мы нужны, два старика! Это так тяжело - лишиться всех своих близких на старости лет.

- И мне нелегко! - смешным пискливым голосом сказал Коко. Он не умел говорить несмешным голосом, а когда плакал, все кругом помирали от хохота, так смешно это у него получалось. - Всю жизнь растить, учить и воспитывать поросят и потом видеть, как они на моих глазах превращаются в свиней! - И он захныкал так жалобно, что даже Капитан Крокус поднял голову и грустно улыбнулся…

Глава 10. ПРОДОЛЖЕНИЕ СТАРОЙ ИСТОРИИ КАПИТАНА КРОКУСА

На громадном щите у подъезда цирка была наклеена новая афиша. На фоне жёлтой пустыни Сахары у подножия пирамиды был изображён свирепый, растрёпанный лев, готовящийся броситься на Капитана как раз в тот момент, когда Капитан собирался кинуться на льва. Через всю пустыню тянулась надпись: "В первый раз! Один на один со львом!"

И это было, к сожалению, истинной правдой - из всей труппы Крокуса остался один-единственный пожилой лев Нерон…

На вечернем представлении Нерон старался изо всех сил. Рычал за семерых, махал лапами с проворством котёнка, гоняющегося за клубком, и суетился, перескакивая с тумбы на тумбу. Он понимал, что должен теперь поспевать за всех. Вообще львы гораздо умнее, чем это кажется большинству людей. Правда, и люди умнее, чем это кажется большинству львов…

В нужный момент, как было положено, лев кровожадно зарычал и сделал вид, что после многолетних колебаний решился наконец именно сегодня растерзать своего укротителя на глазах у публики. Капитан Крокус, как всегда, отпрянул назад и схватился за пистолет, но оттого ли, что ноги стали слушаться его хуже, чем двадцать лет назад, или просто от грусти, не оставлявшей его все последние дни, одна нога у него зацепилась за другую, и он с размаху шлёпнулся на спину.

Публика со стоном вздохнула в один голос от ужаса и замерла.

Пожарный, двадцать лет бессменно дежуривший у клетки наготове со шлангом в руках, прямо как статуя рухнул в обморок, загремев каской и не выпуская из рук бесполезного шланга, который перестали подключать к водопроводу восемнадцать лет назад.

И тут произошло непоправимое.

Лев одним прыжком подскочил к распростёртому на песке укротителю, который растерянно моргал, ещё не придя в себя. Лапа Нерона опустилась на плечо Капитана, слегка потормошила его. Потом лев с шумом обнюхал лицо Капитана и, далеко высунув толстый, шершавый язык, озабоченно начал облизывать ему левую щёку.

Капитан заморгал сильнее и, цепляясь за гриву льва, приподнялся и сел, потирая затылок. Один ус у него заносчиво продолжал торчать, а другой, облизанный львом, повис так, что вместе они показывали половину десятого.

Увидев, что Крокус пришёл в себя, лев обрадованно завилял хвостом, мурлыкнул и вприпрыжку кинулся в другой конец клетки. Подобрав там деревянный обруч, он притащил его и подал Капитану, напоминая, что теперь пора начинать прыгать…

Публика обрадовалась, захлопала и… захохотала. Это было непоправимо. С этой минуты Капитан Крокус перестал быть на волосок от гибели в глазах публики. Публика, которая каждый вечер ожидала, что львы вот-вот растерзают Капитана Крокуса, и за это согласна была платить деньги, теперь смеялась. Знаменитый номер перестал существовать.

Ранним утром, когда весь город спал, пришёл расклейщик афиш, зевая, обмакнул в ведро швабру и шлёпнул ею прямо посередине Сахары, задев и край пирамиды.

Когда бумага намокла, он полосами сорвал всю афишу так, что камни пирамиды, куски львиной шкуры и усы Капитана Крокуса безнадёжно перемешались в кучу с жёлтыми обрывками песчаной пустыни и синими лоскутами неба.

Затем на освободившееся место он наклеил новую разноцветную афишу, и последний след существования циркового аттракциона Капитана Крокуса исчез. В тот же день сам Капитан остановился перед витриной старьёвщика в переулке у Тараканьего рынка, задумчиво разглядывая сквозь пыльное стекло нечто очень похожее на небрежно набитое чучело самого Капитана.

Там красовался расправленный на деревянных плечиках расшитый капитанско-гусарский мундир. Из-под мундира высовывались клюквенного цвета штаны с золотым позументом, вливавшиеся мягкими складками в сверкающие голенища капитанских ботфорт.

Вся внешняя оболочка Капитана висела, уныло морщась за стеклом. А с улицы на неё смотрело желтоватое, сморщенное лицо Крокуса с усами, которые уже не показывали ничего, потому что перестали быть похожими на стрелки.

Дверной колокольчик взволнованно брякнул, будто хотел что-то сболтнуть, да прикусил язык. Из двери высунулась голова хозяина лавки.