Это на авансцену политической жизни России вышли представители нового, ленинского поколения революции: сам Ленин и его соратники по революционной борьбе!
Жизнь каждого из этих людей отчетливо разделялась на два различных периода: тот, который был до их приобщения к революции, и тот, который наступил после этого приобщения.
До - были годы детства и отрочества. Как правило, безрадостные.
Передо мной лежит более пятисот автобиографий, написанных участниками подпольной большевистской партии. Редко кто сохранил добрую память о первой поре своей жизни.
"Мрачны и тягостны воспоминания моего детства, - рассказывал один из первых участников подпольных организаций в России, Михаил Александрович Сильвин. - Решительно ничего радостного, ласкающего… никакого внимания в семье к нам, детям, я не могу припомнить… Жили мы в небольшой полутемной комнате в подвальном этаже, два окна выходили на улицу, вровень с тротуаром, и третье - на задний двор, прямо на помойную яму. Постели, собственно, у меня, как и у остальных моих братьев и сестер, не было. На голый сундук с горбатой крышкой, стоявший в углу кухни, а иной раз прямо на пол бросали какую-нибудь рухлядь - старое пальто или что-нибудь в этом роде, клали подушку с наволочкой, которая, по-видимому, никогда не стиралась, клали рваное, просаленное ватное одеяло - это и было моей постелью… Позже, уже взрослым, мне случалось иногда вспоминать детство в интимных беседах с тем или иным близким другом, вышедшим из той же среды. Впечатления были общие…"
Но, быть может, этот мрачный колорит сложился в памяти позднее, когда детство стало уже воспоминанием?
Нет! Свидетельство тому - случайно сохраненная старым школьным учителем тетрадка, на которой выведено едва устоявшимся детским почерком, что она принадлежит ученику второго класса Нижегородского городского училища Феде Насимовичу, и поставлена дата: 1897 год. Тем же почерком в тетрадке написано классное сочинение на тему "Наша комната".
"Описывая комнату, в которой живем мы, т. е. я с матерью и братом, - начинает Федя, - изобразишь один из многих сырых и холодных подвалов. Чтобы войти в наш подвал, нужно пройти грязные и холодные сени, и попавшему туда в первый раз довольно долго придется пробираться вдоль заплесневевших стен прежде, чем добраться до двери. Но вот входишь в комнату, и внутренность ее перед глазами. Страшно широкие, но низкие окна с почерневшими от времени и сырости рамами прежде всего обращают на себя внимание. Эти окна завалены всяким хламом…
Утром, когда лучи солнца попадают в комнату, она все-таки немного оживляется, вечером же она имеет чрезвычайно скучный вид. Скучно тогда слышать монотонное чеканье маятника, слышать, как зашуршит, пробежавши по шпалеру, таракан или посыплется на пол песок… И все эти ничтожные мелкие звуки наводят на грустные думы и размышления.."
Среда, к которой принадлежали Федя Насимович и М. А. Сильвин, - это среда городской бедноты и "замызганного чиновничества", как называл ее Достоевский. Это была отнюдь не самая низшая ступень "государства Российского". Рабочие семьи жили на нищенские гроши. "Частенько нам приходилось питаться одной тюрей", - вспоминал Григорий Иванович Петровский. А детство в деревне, особенно в голодные, неурожайные годы, было еще тяжелее.
Ветхая изба в два окошка, которые вместо стекол наполовину заклеены бумагой и забиты куделью. От времени изба осела, окна упираются в землю. Топится она "по-черному", печью без дымохода, так что дым валит в избу. Скот - изнуренный Сивка да облезлая Буренка. Старая телега с мочальной сбруей и разбитыми колесами - едет, скрипит на всю деревню. Отец истощенный, бледный, щеки ввалились. Работает день и ночь не покладая рук, но бедность осилить не может. Еда впроголодь. Кругом нужда и долги. Все думы, все помыслы о нужде: придет весна - нет семян, придет лето - не на чем работать, придет осень - нечем платить подати, придет зима - хлеб подходит к концу. Он получил в наследство от своего отца одну только нужду и эту же нужду передает в наследство детям.
"Родилась я в семье бедного крестьянина Московской губернии, село Поречье, - вспоминала свои детские годы старая коммунистка Аграфена Сычева. - Воспитали нас родители среди домашних животных. Все, люди и животные, находились в одной хате, а детей нас было шесть человек. Самая старшая - я, восьми лет.
Всех должна была я кормить, поить. Меня, пишущую эти горькие строки, может понять только тот, кто жил в деревне при помещиках…"
Даже в урожайные годы большинству крестьянских семей хлеба хватало лишь до середины зимы, а в недород или полный неурожай и говорить нечего. Заколотив избы, с сумой на плечах крестьяне бродили целыми семьями, прося подать хоть кусочек хлеба.
Их ужас и отчаяние передает песня, записанная на Волге во время великого голода 1891–1892 годов:
Тоска в ногах,
Тоска в руках,
Тоска в зубах,
Шуршит язык,
Бежит слюна
И хочет есть.
Хлеба, хлеба, хлеба!
Корочку хлебца,
Маленькую корочку.
Как бы я ее жевал.
Собрал бы крошки
И опять бы ел,
И опять жевал,
И плакал от радости…
Солому с крыш скармливали скотине, но та все равно дохла. Сквозь обнаженные стропила в избу дул ветер, лил дождь, набивался снег. Летом ребята прятались от дождя под стол; зимой, чтоб не замерзнуть, укладывались в печку. И взрослые, и особенно дети мёрли, как мухи, от голода и его спутницы - холеры; их стаскивали на кладбище и заливали могилы известкой.
Однако и в обычный, не "голодный" год отец, как это делал отец Ивана Ивановича Кутузова, еще с осени запродавал кулаку-живоглоту будущий урожай, а сам подавался в город "на заработки", чтобы проработать "до камушков", то есть до тех пор, пока из-под стаявшего снега не покажутся камни мостовой.
"Бедность заставляла моего отца жить на два фронта, - рассказывал в своих воспоминаниях И. И. Кутузов, впоследствии крупный деятель нашей партии. - Летом - деревня, зимой - город Москва, завод и фабрика. И не видать было Ивану Захарову конца, когда пройдет эта трудная пора…"
С земли прокормить себя и семью крестьянин не мог. Не спасали и временные заработки. Оставалось одно: податься в город самому или отправить в город, на завод, на фабрику подросших детей.
"Приехав в Москву пятнадцатилетним мальчиком, - рассказывал Владимир Новиков, - я поступил на текстильную фабрику Э. Циндель, где в то время работал мой старший брат. Это было в 1900 году.
Не стану описывать обстановку и условия, в которых пришлось работать на этой фабрике. Скажу только, что до настоящего времени, хотя с тех пор прошло больше двадцати лет, когда мне случается переживать тяжелые моменты вследствие физического недомогания или подавленного состояния духа, я всегда вижу себя во сне работающим на этой фабрике".