Вблизи он увидел Пепу лишь на третий день. Девочка бесшумно появилась под виноградным навесом в конце завтрака - как из воздуха возникла, и это был ещё один из её талантов. Сухо пожелала гостям доброго утра и принялась молча и проворно убирать со стола. Тут-то Аксель и увидел, что глаза у неё большие и чёрные. И эти прекрасные глаза скользили по нему с тем же выражением, с каким только что брезгливо оглядывали его грязную тарелку. Аксель и не знал о себе - особенно после длительного общения с Дженни - что его самолюбие может быть так задето просто-напросто беглым взглядом!
И тут он сделал глупость. Он встал и принялся молча помогать Пепе убирать со стола. Но и тогда она остановила его сухим жестом, умудрившись при этом не поглядеть ему в лицо (хотя, наверное, со дня открытия пансиона "Мирамар" ни один юный турист не делал при ней ничего подобного). Затем, ещё более молниеносно, чем прежде, Пепа подхватила сразу три подноса с грязной посудой, резко повернулась на босых пятках и растаяла в воздухе. Аксель не посмел проводить взглядом струю воздуха, в которую она превратилась - у него пылали уши, тем более, что на него в упор смотрела Кри. С очень неприятным и довольно-таки ехидным выражением лица.
- Что это с тобой, Акси? - поинтересовалась она. - Ты забыл, что мы платим за обслуживание? Да и дома ты что-то никогда не был таким услужливым. Ни со мной…ни с Дженни, - добавила она после паузы.
Три последних слова почему-то особенно задели Акселя. При чём тут Дженни?
- Маме я всегда помогаю! - фыркнул он (что было правдой лишь отчасти). - А ты вообще никогда! (что тоже было не совсем верно). А Дженни тут вообще ни при чём! - зло закончил он, чувствуя, что из-за его ушей под навесом может легко приключиться пожар, если вся эта гадость немедленно не закончится. - И не лезь не в своё дело! - Последние слова вырвались у него словно бы независимо от сознания: он уже очень давно не был так груб с Кри. С самого возвращения из мира духов.
- Что тут у вас происходит? - раздался удивлённый голос отца, вернувшегося из помещения со звучным названием "Сервисиос", а попросту говоря, из туалета. - Кри, Акси! Я думал, вы уже давно повзрослели и перестали ссориться…
- Ничего, папа, - невинно сказала Кри, не моргнув глазом. - Просто Акси вдруг вздумал помогать…прислуге, - на последнем слове она сделала маленькое, но ядовитое удареньице.
- Ну, помог и помог. Что плохого в вежливости? - пожал плечами Детлеф, внимательно глядя на неё.
- Вежливости… - многозначительно протянула Кри. И замолчала, явно довольная собой. И не разговаривала с Акселем до обеда. Как и он с ней. Даже купались в этот день порознь.
И каждое утро Аксель, просыпаясь без будильника в давно предвкушаемое время, любовался бесплатным концертом внизу, во дворике - для него одного. Концерт, конечно, вызывал бы у него лишь отвращение, если бы не Пепа. Всё-таки Аксель отказывался её понять. "Ну чего она связалась с этим мешком гороха? - возмущённо думал он, осторожно выглядывая из-за шторы. - Неужели не к кому больше обратиться? Мы приехали сюда отдыхать, но разве танцы - не отдых?" По отрывистым репликам Аксель разобрался, что дети сеньоры Мирамар разучивают три разных танца: ламбаду (котроую он подсмотрел в первое утро), более медленную самбу с мелкими семенящими движениями и без всех этих дурацких полуобъятий, и румбу, напоминающую в исполнении Пепы сказочно-плавный балет. Мы говорим "Пепы", потому что Жоану подобный уровень скольжения решительно не давался, и девочка уже подумывала исключить румбу из программы. Программы чего - этого Аксель никак не мог уразуметь. Но было ясно: ответственный день приближается, и Аксель ждал его с нетерпением. Однако и с огромной неохотой. Так не хотелось думать, что скоро он проснётся в тихую рань, когда пансион погружён в тень и дрёму - а в патио никого нет, только вода еле слышно журчит в фонтане…
Многие его догадки растаяли, как дым, когда однажды (в этот день предстояла экскурсия на катере в национальный парк Альбуфера, о чём мальчик спросонок забыл) сеньора пришла его будить и деликатно стукнула в дверь. К счастью, Аксель был одет и мигом открыл дверь. Перед этим он рывком раздвинул шторы, чтоб не было странно, что он сидит в полумраке. В патио, к счастью, этого не заметили, но сама сеньора, прошелестев к окну траурными юбками, озабоченно глянула наружу.
- Тебе не мешает музыка, Акселито? - спросила она, приглушая могучий бас (видимо, чтоб не спугнуть танцующих).
- Нет, что вы! - испугался Аксель. - Наоборот, очень даже нравится… Пускай танцуют, сеньора Мирамар! - И, набравшись храбрости, небрежно спросил: - А для чего они всё это репетируют?
- Учатся зарабатывать деньги, мои детки…сиротки мои! - Сеньора вынула изо рта полуметровую сигарету и смахнула навернувшиеся слезу. - Скоро будет день рождения Пепы, и соберутся гости. Вот эти двое ламбадьерос и опробуют своё умение, а потом будут выступать перед большими отелями и привлекать к нам туристов… - Она спохватилась и торопливо закончила: - Хотя иной раз их уже просто некуда селить!
- И когда же у неё день рождения? - ещё небрежнее спросил Аксель, сглотнув. Сердце его отчаянно колотилось: вот он, вот он, желанный случай!
- Послепослезавтра. Представь, Акселито, ей будет уже двенадцать! Но она у меня такая толковая, что кого хочешь заткнёт за пояс - хотя бы и двадцатилетнюю девчонку…Вот если бы Жоан был таким же. Ну ничего, он всё-таки приехал с Азорских островов, - гордо добавила сеньора, - и, надо думать, посмотрел мир. Он себя ещё покажет!
- Не сомневаюсь, - медленно сказал Аксель, нахмурясь. - А…давно он оттуда?
- О да, уже почти месяц!
- Так это не ваши дети?
- А разве не видно? - добродушно, и всё же чуть насмешливо усмехнулась сеньора Мирамар. - Мадонна не послала мне детей, а уж как молили её и я, и бедняжка Диниш…мой покойный муж, - пояснила она, словно Аксель был совсем уж дурачок. - Родители Жоана со мною в очень дальнем родстве, а вот Пепита - дочь моей двоюродной сестры Марии. Мария сама учила Пепу танцам, никому не доверила…
- Правда?
- Да! А уж она была лучшей танцовщицей на семнадцать окрестных деревень…Но лучше всех была мать Марии, бабушка Соледад - та дважды танцевала перед самим испанским королём. Так что это у нас семейное. Пепа-то давно выступает на острове, да с каким успехом!..Ах ты, господи, что же я здесь сижу! - спохватилась она, поднося к глазам нагрудный перламутровый медальон с крохотными часиками. - Мне же на кухню надо! Смотри, не опоздай на катер… - прибавила она, устремившись к двери.
Надо сказать, что она вовсе не сидела в комнате Акселя, а всё время машинально что-нибудь поправляла и прибирала, хотя это не мешало ей говорить, вспоминать и умиляться. А во-вторых, её прощальное "не опоздай" было очень уместным, но, увы, бесполезным напутствием. Аксель кружил по номеру, глядя в стену невидящими глазами. Он задыхался, он горел! День рождения…Таких удач не бывает. Но коль уж это случилось - не упустить!
И он с тоской посмотрел на уже опустевший патио. Ещё одно, ну, может быть, два утра - нельзя же без генеральной репетиции с таким идиотом! - и всё…Навеки. Ему не хотелось ни на какую экускурсию. Лучше бы он посидел в этом дворике, послушал плеск воды в фонтане и лишний раз вспомнил Пепу. Да и что ей стоит заглянуть в патио ещё разок, по какому-нибудь делу? Ведь это прямой путь от "ресепсьон" к свинарнику, где столько всякой спешной работы…
Он тоже глянул на свои наручные часы и решил, что минут пятнадцать у него ещё вполне найдётся. Присел к тумбочке и, покусывая авторучку, попытался сосредоточиться. Cначала это не получалось: в голове вихрем крутилась ситцевая юбочка и звучала гитара. Затем начали звучать стихи Лорки, и Акселю никак не удавалось отделаться уже от их ритма. Когда же ему показалось, что он это сумел и зазвучали собственные слова, он стал торопливо их записывать:
Никак не могу я в сердце
Унять предрассветной дрожи…
Хорошо! Дальше.
На крик больного младенца,
На сахар она похожа.
Хотел бы отдать в поклоне я
Что есть, и то, чего нету -
Земле и воде Каталонии,
Тёмному сну и свету!
Аксель сам не мог понять, откуда у него выскочила "Каталония" - ведь он сейчас уже не там, да и там видел разве что аэропорт. Ничего, сойдёт! И рифма такая удачная: "в поклоне я - Каталонии". Да, очень хорошо…Но кому это показать? Кри? Невозможно…Стоит ей услышать про предрассветную дрожь, и она тут же догадается - хоть топи её после этого в море или сам топись! А папе и можно бы, но он ничего не смыслит в стихах. И тоже догадается.
- Ну и жизнь пошла, - с горечью сказал себе Аксель. - Не с кем слова молвить! Ладно…Пусть это будет Кри, но только вторую строфу! Я и так знаю, что первая - самая лучшая.
- Акси, ты где? - раздался из коридора сонный голос сестры. - Тебя к завтраку ждут…
- Подождут! Кри, можно тебя на минутку?
- Ну что случилось? - Кри, уже одетая и умытая, но всё ещё не очень бодрая, вошла в номер и уставилась на брата. - Ты что, заболел?
- Почему это? - смутился Аксель, покосившись на лежащий перед ним блокнот.
- Красный весь…И дышишь, как после стометровки.
- Нет, всё в порядке. Хочешь послушать моё четверостишие?
- Сейчас?
- Да!
- Слушаю, - деловито сказала Кри, разглядывая его и тоже забыв о завтраке. - Ну? Чего молчишь?
Аксель, не глядя на неё, прочитал своё "Хотел бы отдать в поклоне я…" - и сам уже не знал, стоило ли это делать. - Нравится? - спросил он с замиранием сердца.
- Нет.
- Почему?
- Как можно отдать то, чего у тебя нету? Это же чушь, Акси!