В группе Коля для удобства своей жизни завел свои законы. Научился хитрить, изворачиваться. За него мыли полы в столовой, побольше накладывали в тарелки. Он усвоил правило, что выживает здесь сильный и безжалостный.
Только с одним пацаном он не мог справиться — Маугли. Тот был равен ему по силе и держался в группе гордо и независимо. Он был в приемнике уже пятнадцать суток. Его привезли из какой-то деревни, хотя сам он жил в лесу больше месяца и, когда у него кончились запасы, он украл в колхозном стаде овцу. По его следам пошли пастухи и нашли «логово», где обнаружили украденные в деревне вещи, после чего Маугли попал в приемник.
Он не давал покоя красавчику Нику, держался одиночкой, и пацаны уважали его, что не входило в планы «бугра» Коляна. И когда Маугли был в кухонном наряде, Колян приказал Котяре помочиться в кастрюлю с супом для сотрудников и «заложить», что это сделал якобы Маугли. Повар, почувствовав запах мочи, чуть не убила Маугли, и того посадили в «дисциплинарку».
После этого случая Колян стал полноправным хозяином в группе. В отношениях с милиционерами у него были свои корыстные цели. Тех, кого он недолюбливал, через пацанов стравливал с другими милиционерами или опять же через подростков докладывал начальнику о нарушениях службы, после чего работники приемника начали смотреть на него с опаской.
Даже здесь Коля умудрился устроить себе спокойную жизнь, продвигаясь по дороге «в никуда». Лишь тревога о том, что его отправят в «спецуху», висела над ним черным крылом. Он боялся этой путевки, но все-таки мысленно готовил себя к жизни в неволе на полтора года. Но кончился срок его нахождения в приемнике. Приехала мать, и вот она свобода!
Для матери сын всегда остается дорогим человеком, какой бы он ни был. А у Николая было другое отношение к ней
— Да я задыхаюсь от ее любви! Мне эта опека вот где! — и он обхватил горло рукой. — Эта любовь давит, как гробовая плита.
Так и не удалось матери, приезжавшей на свидание с сыном, связать оборванную между ними нить.
Вот такая, ранящая душу, судьба у Коли, Коляна, красавчика Ника, который, имея все, оставался нищим.
Описанные события в судьбе Николая произошли четыре года назад, но моя встреча с девушкой, которую привезли в приемник-распределитель для направления в спецучилище и которая рассказала мне о его дальнейшей судьбе, заставила меня удивиться. Она ждала ребенка от Коли, а сам он по приговору суда за хулиганство находился в колонии.
— Я буду его ждать, — сказала она мне уверенно. — Вы не подумайте, он любил меня. — Немного подумав, поправилась: — Любит!
А может ли он любить, нищий душой? А если может? Тогда он уже не нищий.
Возвращайся, Николай, тебя ждут. Ты нужен своему малышу. Хочется верить, что его ты не сделаешь нищим.
— Че, счету уже нету? Просись в третью палату, — непристойно захохотал низкорослый парень с угреватым лицом.
— Кончай базар, Баландин, — прикрикнул старшина, появившись из «дежурки».
— «Балда», ты идешь жрать или трепаться будешь? — вталкивая в дверь блондина, спросил мужчина в спортивном костюме.
Я заметил недоуменный взгляд Вадика, его щеки залились румянцем.
— Говорил я тебе, надо надевать форму, — подмигнув, упрекнул я Вадика.
— Ты что, новенького привез? — поигрывая ключами, спросил старшина.
— Да нет, мы за одной девчонкой приехали, — ответил поясняя.
— Идите в приемный покой, — и дежурный указал дорогу. — Прямо, потом направо.
Смущенный, что попал в такую переделку, Вадик плелся сзади меня. Навстречу нам шли женщины в пестрых халатах. Из-за перебора косметики было трудно определить их возраст, но были среди них девочки 15—16 лет.
— Сержант, дай закурить, — игриво попросила меня под смех подружек одна из женщин.
— Красавчик, дай адресочек, — заглядывая Вадику в лицо, ухмыльнулась другая.
— А если я женат? — справившись со смущением, спросил Вадик.
— А че жена? Жена не стенка — подвинется.
— А если не подвинется? — усмехнулся водитель.
— Подвинем, — отрезала женщина.
Я протянул пачку сигарет женщине, попросившей у меня закурить, и она, вытянув три штуки, вместе со стайкой развеселившихся женщин двинулась дальше по коридору.
— Ну нет, в следующий раз поеду сюда в форме, а то еще положат меня сюда загорать, с этими, — Вадик кивнул головой в сторону уходящих женщин.
— Ага, смотри, если будешь здесь, тут они тебя и изнасилуют.
— Пусть попробуют! — с озлоблением произнес Вадик.
— Вы зачем сигареты раздаете? — строго спросила меня врач, вышедшая из открытого кабинета.
— А что нельзя? — с ехидством спросил я.
— Нельзя! Вы за кем-то приехали?
— Да, за Листовой! — смущенно ответил я.
— Подождите в приемном покое. Я сейчас приведу, — распорядилась врач.
Ждать пришлось долго. Уже возвращались из столовой больные женщины, бросая на нас, особенно на Вадика, завлекающие взгляды. Я решил позвонить в приемник и предупредить, что мы задержимся, а то, не дай Бог, начнутся всякие расспросы. Номер был занят. И вдруг я услышал:
— А ты что стоишь? Проходи, раздевайся! Да ты не стесняйся, — медсестра взяла Вадика за руку и повела его в раздевалку.
— Зачем это я должен раздеваться? Да отпустите вы меня, — испуганно отстранился он от нее.
— Ну, если тебя привезли, давай, паренек, давай, — напирала медсестра.
— Да вы что? Да я не к вам... Мы за девчонкой приехали. Володь, скажи?! — не выдержал Вадик.
— Так ты что, из милиции? А молоденький какой! Ты уж извини, а то я тебя... — смутилась медсестра.
Меня всего трясло от смеха. Посмотрев в мою сторону, Вадик тоже не выдержал и расхохотался. Сестра удивленно взглянула на нас, потом, махнув рукой, пошла по своим делам.