Нас завели в большой класс и оставили там. Дядя Антанас, который ехал с нами от самого города, тоже куда-то исчез. Мы стали разглядывать помещение - голые стены да парты. Мрачные, черные ряды. Эти парты больше всего возмутили нас - не только садиться, смотреть на них и то было противно.
- Братцы, да ведь это темница! - взвизгнул кто-то.
И тут началось! Ребята заорали, засвистели, забарабанили кулаками по партам, точно они, эти заляпанные чернилами, исцарапанные деревяшки, были во всем виноваты.
- Внимание!
Я лично в эту минуту находился в самом дальнем углу, на последней парте, и усердно молотил кулаком по черной крышке. Когда раздался властный окрик, я повернул голову. И увидел: за учительским столом с воздетой рукой стоял он, тот, которому мы повиновались.
- Слово Капитану! Пусть говорит Сорвиголова! - тонким голосом закричал Андрюс. - Слушайте, что говорит наш вожак.
Капитан забрался на стол. Руку он все еще значительно держал над головой, и было ясно, что его слово будет веским.
- Братья, нас предали! - воскликнул Капитан. - Враг глумится над нами. Нас согнали, точно баранов, в это стойло. Они хотят расправиться с нами! Не допустим! Мы будем сражаться до последней капли крови.
- Верно! Мы не рабы! Так и скажем! И пусть знают… - наперебой закричали мальчишки.
Капитан соскочил с учительского столика и у всех на виду с грохотом опрокинул его. Из ящика вывалились куски мела, какие-то бумажки. Капитан доблестно расшвырял их во все стороны.
- Молодец, Капитан!
Я не стал орать вместе со всеми. Сидел на последней парте и думал. Сердце замирало от ужаса. Что же теперь будет?.. Потом я решился. Встал и медленно подошел к Капитану. Он взглянул на меня и, видно, по лицу догадался, что у меня на уме. Не успел я и рта раскрыть, как он прищурился и процедил:
- Трусом был, трусом и остался.
Этого я не мог стерпеть. Все, что угодно, только не эти мерзкие слова: трус, предатель… А тут еще и мальчишки подхватили:
- Индеец струсил! Индеец - трус!
- Нет, Ри́мас, не угадал! - вот что я ему ответил.
Потом отвернулся и схватился за ножку парты. Присел да как дерну - парта перевернулась, к великому восторгу ребят.
- Здо́рово! Молодец, Индеец! - загалдели они.
Капитан Сорвиголова, разумеется, не мог снести позора. Он насупился и ухватился за спинку стула. Поднял его над головой и с размаху грохнул об пол. Стул рассыпался в щепки… И в этот миг отворилась дверь класса. На нас с удивлением смотрели двое. Это был дядя Антанас, тот самый, который нас привез, и еще какой-то низенький, лысый человек.
- Слушайте, уважаемый, - он схватился за голову, - забирайте свое жулье и уводите-ка подальше. Ишь чего натворили!
Дядя Антанас же не выказал никаких признаков волнения. Просто стоял и разглядывал нас и беспорядок, который мы учинили.
- Так, значит… Под крышей ночевать не желаете? - спокойно проговорил он. - Пожалуйста, можно устроиться на воздухе… Впрочем, может, вам охота назад, в город - в детскую комнату милиции?..
Мы молчали.
- Как полагаешь, Римас? - снова заговорил дядя Антанас. - Говори, я жду…
Наш Капитан стоял в углу класса, где валялась ножка изуродованного стула. Он гордо вскинул голову.
- Здесь нам делать нечего, - заявил он. - Скука. Надо что-нибудь придумать.
- Ладно… Скрывать не стану. Положение у нас серьезное. Школе нанесен ущерб. Как вы думаете, кто за все ответит? Мы сами. Что скажешь, Римас? Ведь это дело чести. Я так считаю.
Римас что-то буркнул. Ребята засопели. Только Андрюс улыбался - рот до ушей.
- Эх и здорово шмякнулся стул! - сияя, зашептал он мне на ухо. - Не хочу я в милицию, ну ее совсем! Мне тут нравится.
- Слышали? - продолжал дядя Антанас. - Нас гонят отсюда. И поделом. Что станем делать, а?
- Мы и сами не хотим ночевать в этом загоне!
- Лучше на улице!
- У костра!
Дядя Антанас слушал наши выкрики, а сам вполголоса о чем-то совещался с лысым гражданином.
- Палатки я выдам, пожалуйста, - согласился тот. - Только поскорей уводите своих головорезов, покуда стекла не повыбивали.
Мы высыпали во двор. Кинулись на траву, стали кувыркаться. Дядя Антанас ушел вместе с лысым. Потом вернулся и принес три палатки. Бросил их перед нами и объявил:
- Лагерь разобьем на озере. Председатель колхоза обещал машину. Через час.
Римас ухмыльнулся и многозначительно ткнул меня кулаком в бок:
- Начинается настоящая жизнь. Командовать лагерем буду я. Выше голову, Индеец!
Я не ответил ему. Ясное дело, Римас будет командовать, кому же еще… Как пойдет куролесить - только держись! Недаром же он взял себе кличку "Капитан Сорвиголова". Римас - он ни с кем не посчитается. Только один человек имел на него управу - всемогущий Пипеш. Но Пипеш был далеко, в городе, и связаться с ним было невозможно. Я подумал о городе и вспомнил маму, наш дом… Тут мне сделалось тоскливо, и я снова, наверное уже в сотый раз, начал перебирать в памяти события, которые так неожиданно и несчастливо обрушились на меня…
Может быть, эх, может быть, ничего бы не случилось… И зачем только мама тогда сказала:
- Мы переезжаем. Слыхал, Тадас? Будем жить в другом месте. Я уже договорилась, обменяем квартиру. Мне на работу будет ближе. Школа там тоже под боком.
Через два дня к нашему дому подъехал грузовик. Мы стали выносить вещи. Носили и втаскивали их в кузов этого большого зеленого грузовика. Правду говоря, мне было жаль расставаться со старым домом. Мы жили на окраине города, домик был, конечно, маленький, но зато с вишневым садом. До чего же здорово было валяться на травке под деревом и смотреть, как взлетают и как идут на посадку самолеты. Аэропорт был совсем рядышком. А когда мама уходила на работу, особенно летом, я чуть не целыми днями болтался дома один. И мне это нравилось: делай что хочешь. Иногда я бегал в поле и играл там. В школу было далеко, но я не боялся и дорогу знал не хуже собственного палисадника. Мама - та, наоборот, постоянно вздыхала, что на работу приходится тащиться через весь город. И вот наконец она решилась. Договорилась с какими-то старичками поменять квартиру. Они были пенсионеры, им хотелось жить за городом, копаться в огороде и, понятное дело, дышать чистым воздухом, любоваться цветущими вишнями. А главное - не надо будет им больше взбираться на третий этаж по крутой лестнице, последние силы терять.
Словом, обе стороны были довольны, а меня не очень-то спрашивали. Когда грузовик с нашим скарбом остановился возле серого трехэтажного дома в старом городе, чета пенсионеров уже поджидала нас. Дело в том, что, по уговору, тот же грузовик должен был перевезти и их пожитки. Мы сначала внесли наше имущество, а потом принялись перетаскивать добро старичков. Я носился вверх и вниз по лестнице, и нетерпение мое увеличивалось. Хотелось как можно скорее все осмотреть и разведать: и новое жилье, и, конечно, двор, улицу… Но, как назло, вещей оказалось на редкость много. Чего только не накопили старички за свою долгую жизнь! И все-то они увозили с собой. Какие-то большие синие ящики, консервные жестянки, прохудившиеся кастрюли и ведра, мотки веревки, узелки с тряпьем - все представлялось им необходимым… Мы просто из сил выбивались - и мама, и шофер заводского грузовика, и я, и даже сами старички.
- Ах, милые! - умоляла старушка. - Поосторожнее с посудой, ах, там тарелки! - и всплескивала маленькими сухонькими руками.
Старичок - тот успокаивал ее и даже пытался шутить:
- Черепки, матушка, - они к счастью…
- Полно тебе, негодник! - обижалась старушка.
Я заметил, что мама не слишком обращает внимание на речи старичков. Она и без того устала. А я все бегал по лестнице, выволакивал утварь наших обменщиков. И вот наконец они душевно попрощались с нами, благословили, попросили не забывать, приезжать в гости, а потом уехали.
Мы осмотрелись в своем новом жилище. Только сейчас, глядя на раскиданные в беспорядке вещи, мы по-настоящему поняли, что комната, в которой мы находимся, наша и эта просторная кухня тоже. Я выглянул в окно. Увидел две костельных башни, красные черепичные крыши. И крутые, и покатые, разбросанные вкривь и вкось, налезающие друг на друга. И улицу увидел. Шумную, гулкую. Узкую, заполненную летней духотой. Чахлые деревца. Я не заметил, как мама встала рядом со мной. Она обняла меня, поцеловала и вздохнула:
- Ну вот и все… Только бы к лучшему. Переменили место, а там, глядишь, и вся жизнь изменится…
Я молчал. Откуда мне было знать, что так и случится. Вывернулся из маминых рук (терпеть не могу, когда нежничают, как с маленьким) и двинулся к двери. Мама догадалась, куда мне хочется.
- Ладно, возьми кефира и хлеба, - сказала она и протянула деньги.