- И что же, они будут стрелять? - у меня похолодело под ложечкой. "Ни во что не вмешивайся, это не безопасно. Может, передумаешь?" - вспомнились очень чётко слова Сыроярова. - Они в самом деле будут стрелять?
- Нет, они будут раздавать воздушные шарики, - съязвила Джоан. Кивнув в мою сторону, пояснила мальчишке: - Лана прибыла к нам очень издалека, она изучает обычаи нашего города. Ей всё интересно.
Говоря по правде, мне было интересно, конечно, но совсем не хотелось, чтобы в меня стреляли. Но не могут же среди бела дня люди с оружием напасть на людей, у которых одни фотографии в руках! Это просто хулиганство какое-то! Или ещё похуже.
Такие соображения я высказала Джоан.
Смуглый насмешливо глянул на меня, даже не глянул, а так, скользнул мимоходом глазами, как если бы я была скамейка или осенний листок - летит себе и ладно. Я хотела было обидеться и что-нибудь такое ему ответить, чтоб не задавался, но тут за нашими спинами что-то произошло.
Первый ряд шествия был совсем близко от нас. Люди теперь прижимались плотнее друг к другу и почти остановились. Мне даже пришла в голову мысль, не хотят ли они получше рассмотреть нас - меня, Джоан и смуглого. Но взрослые смотрели поверх наших голов. Тогда я обернулась.
В глубине улицы, из-за угла выходили и выстраивались поперек мостовой люди в форме. Полицейские! Они выходили неспешно, становились прочно и неподвижно, будто прирастали к камням мостовой. "Мама!" - ахнула я тихонько, разглядывая полицейских. Они были похожи на пришельцев - белые каски с прозрачным щитком, закрывающим лицо, правая рука на ружье с кургузым дулом. Если взять, например, конфеты "Красная шапочка" и выложить рядом десять или двадцать штук, получится как бы одна, много раз отпечатанная фотография одной и той же девочки. Только весёлой. Полицейские были похожи друг на друга, как близнецы, сорок близнецов. А лица у них были никакими - ни добрыми, ни злыми, вообще их было почти не видно за щитками. От этого они казались ненастоящими, как роботы. И смотреть на них было жутковато.
Джоан шмыгнула в толпу идущих, смуглый махнул рукой: "Пошли, надо выйти на ту сторону!" Я кинулась было за ними, но меня остановил голос, громкий, на всю улицу:
- Расходитесь, мы будем стрелять.
Надо было бежать, убегать, но я не могла теперь сдвинуться с места. В просвет между людьми я видела, как полицейские выбросили вперед руки с кургузыми ружьями, и раздался свист, несколько свистов вместе. Неужели пули? Я читала где-то: когда пули летят, слышен свист. Потом я видела эти полицейские пули: длинный, толстый резиновый столбик. Но тогда я слышала только свист.
На дяденьке, стоявшем впереди меня, была маленькая кепочка. Она свалилась, серым колёсиком прокатилась по асфальту, ударилась о бровку тротуара и легла в блестящую на солнце лужицу. Наверно, лужица от дождя осталась. Или здесь проходила поливальная машина. Дяденька нагнулся, схватился за колено и что-то хрипло крикнул. Я не расслышала, потому что засмотрелась на кепку. Было странно, что никто не пошел её поднимать.
Тут полицейские расступились, и начался дождь. Начался сумасшедший ливень, только пошёл он не с неба, а сбоку, над мостовой, невозможный водяной ураган, схлёстывающий с ног. Я сразу забыла про кепку. Если бы я не стояла во втором или третьем ряду, меня могло бы убить твёрдыми, секущими струями воды - оказывается, воду пустили под страшным напором из шлангов прямо по людям.
Меня все равно сбило с ног, поволокло по мокрой мостовой в грязной, крутящейся воде, под руками скользили, как лягушки, округлые камни, не за что было зацепиться. Я ползла вместе со всеми назад, подальше от полицейских, от беспощадно бьющего смерча, вся мокрая, среди кричащих, ругающихся взрослых. Не знаю, что бы со мной и было, если б дяденька, потерявший кепку, не схватил меня прямо за шиворот. Он прихрамывал, но умудрялся держаться на ногах и ещё волочить меня. Невозможно было разобрать, о чём там он кричит, но по его гримасе я поняла, что ему больно и он хочет спасти меня от надвигающихся роботов.
Встать никак не удавалось, а дяденька никак не мог переменить руку, чтобы ухватить меня поудобнее, рубашка подъехала мне под самое горло, дышать нечем.
- Давай руку скорее! - Джоан как с неба свалилась, прямо чудо: отыскать меня в таком гаме. Оторвалась, наконец, верхняя пуговица, отпустила моё горло, я поднялась на четвереньки, потом встала на ноги, и всё-таки мы убежали. Мы бежали ужасно быстро, я никогда так не бегала, а сердце переместилось куда-то в живот. Крики и свирепый плеск воды ещё долго гудели у меня в голове.
По дороге мы прыгали на одной ноге, вытряхивая воду из ушей, и на ходу сохли. Сохли по частям: лицо, руки, потом волосы - немножко, а одежда медленно.
- Она высохнет, куда ей деваться, - успокаивала Джоан, - вот не простудиться бы от такой ванны. Надо домой забежать, чего-нибудь горячего выпить. Я тебя с мамой познакомлю, - Джоан потряхивала головой. Такая у неё привычка - головой потряхивать, а то волосы на глаза набегают. - Знаешь, мама у меня совсем молодая, мы с отцом её по имени зовём - Ева. Раньше все вообще думали, что она моя старшая сестра. А потом, когда такое с отцом случилось, Ева сразу постарела, изменилась, характер у неё испортился. Но ты не думай, она хорошая! Только уж не проговорись, что мы попали в такую переделку. После случая с папой Ева за меня очень боится.
Дома у Джоан
На улице, где живёт Джоан, много старых, давно не ремонтированных домов, облезлых, некрасивых. Окна немытые, без занавесок, пустые какие-то. Но квартира Джоан оказалась в подвале. Там окон и вовсе нет, свет попадает только через открытую дверь. С улицы сразу ничего не разглядишь, а потом я увидела у стенки большущую кровать. Никогда не видела такой огромной кровати. И вместо ножек - чурбачки деревянные.
- Зато зимой тепло, друг от дружки согреваемся, спим-то все вместе.
- А где же печка или батарея? - оглядываюсь я.
- Видишь, трубы поднимаются вверх, туда, в дом? По ним идёт горячая вода, оттого и тепло. Но только у нас очень сыро, поэтому по-настоящему тепло никогда не бывает. Зато на улице жара, а у нас прохладно, правда?
Я кивнула. Действительно, было прохладно.
Евы дома не оказалось. На кровати спит мужчина, вероятно, отец Джоан. Сон у него тяжелый, во сне вздрагивает, что-то бормочет.
- У него температура? - киваю в сторону спящего.
Джоан пожимает плечами:
- Ева говорит, что градусник - излишняя роскошь, ведь мы ничего не можем изменить, даже если температура очень высокая. Мы уже давно не покупаем отцу лекарств, ведь они безумно дорого стоят. Да и не помогут они.
Мы усаживаемся на один стул, рядышком, и Джоан шёпотом рассказывает:
- Врач сказал, что дела совсем плохи. Вот отец хрипит и трудно дышит. Работать, конечно, не может, когда тепло - выходит на солнышко, греется и меньше кашляет. Правда, однажды отец перегрелся на солнце, и ему стало худо. Ева теперь не разрешает выходить ему в знойные часы, и он приспособился спать днём, а ночью сидеть возле нашего дома. Беспокоится, что своим кашлем и стонами мешает всем спать, особенно мне. "Тебе нужно хорошо отдыхать, - заботится он обо мне, - иначе не сможешь хорошо работать".
- А где же твоя библиотека? - в доме не было ни книжного шкафа, ни стеллажей.
- Какая библиотека? - не поняла Джоан.
- Ну твои книжки, сказки, разные истории.
- Мне читать некогда. Днём работаешь, вечером с сестричкой возишься. Да и электричество у нас давно отрезали - платить нечем. Я ведь только на еду зарабатываю. Кстати, есть хочешь?
Удивительно, но есть я хочу. Дома бабушка с мамой уговаривали хоть что-нибудь проглотить, и - неохота. Или путешествие во времени возбуждает аппетит?
В комнате очень чисто, но почти никакой мебели нет: старый стол, линялое кресло, пара стульев и ящик в углу, накрытый блестящей цветной плёнкой.
- Вообще-то Ева никому не разрешает туда залезать, - поясняет девочка, направляясь к ящику. - Еда - это её хозяйство. Но рискнём.
Невольно я пошла вслед за ней. Любопытно посмотреть, что там лежит.
Отец спит, отвернувшись к стенке. Стараясь не очень шуметь, Джоан осторожно сдвигает крышку ящика, и мы видим…
В углу ящика сидит большая серая крыса. Глаза её посверкивают красными злыми точками, в зубах - куриная нога. Она смотрит на нас и заглатывает куриную ногу, и при этом шевелятся её длинные усы. Я смотрю как заворожённая, мне кажется, что всё это снится, потому что не может быть, чтобы крыса жила в доме, где люди, и вот так бесцеремонно ела, когда на неё смотрят.
- Опять пожаловала, проклятая, - устало говорит девочка и колотит по стенке ящика, - убирайся сейчас же!
Крыса лязгает зубами, будто они у неё из железа, презрительно фыркает, перескакивает через борт и трусит к выходу, унося в пасти даже кость от курицы.
- И ты её не боишься? - вздрагиваю я.
- Боюсь, - пожимает плечами Джоан, - но как с ними, пр-ро-тивными, бороться! Их здесь тьма-тьмущая.
Она в сердцах запускает вслед чудищу подвернувшийся ботинок, но не попадает. Мне показалось, что крыса, оглянувшись, ехидно улыбнулась, прежде чем исчезнуть.
Через плечо Джоан я заглядываю в ящик. Там лежит небольшой пакетик печенья.
- Галеты, - уточняет девочка.
Мужчина на кровати приподнялся, закашлялся, но девочка не хотела с ним объясняться.