- По-нашему значит - пять, четыре, три, два, один, - горячо шепчу я.
- По-какому - по-нашему? - Антон подозрительно прищуривает глаза.
- Богданов, не разговаривай с новенькой, - делает замечание учительница. Я понимаю, что сболтнула лишнее и стараюсь выкрутиться.
- Это в школе, где я раньше училась, мы так отметки называли, - поясняю я тихонько. Антон секунду думает, а потом одобрительно кивает головой: "Здорово!"
Вдруг я чувствую, что хочу есть. Удивительное дело! Дома мне об этом всё время напоминает мама: "Ланочка, пора обедать! Лана, сколько можно звать!" А я в ответ: "Позже! И вообще первое не хочу, второе не буду, компот могу выпить". Это ж надо! На столе - первое, второе и третье, а я ничего не ем! Спрашиваю Антона:
- В школе кормят?
Он деловито спрашивает:
- Ты написала, что у тебя нет отца?
- Как это "нет отца"?
У меня внутри холодеет.
- Завтраки дают сиротам, у кого отец погиб на фронте. Разве в вашей школе по-другому?
- В нашей школе по-другому, - отвечаю я машинально и думаю, как трудно писать такие слова: "отец погиб на фронте". А ведь так могло быть с любым папой, значит, и с моим тоже? Сейчас он уезжает в командировку и возвращается с подарками, весёлый, возится со мной и Наташкой. А если война? Нет, нет, не хочу!
- В нашей школе всё по-другому, - говорю я, и тут звонит звонок. Перемена.
Я увидела, как девочки просили друг у друга "куснуть" совсем крошечные завтраки, а Антон разломил что-то в бумаге и протянул два зажатых кулака:
- В какой руке?
Я хотела сказать "в правой", но посмотрела на худого Антона, на его костлявые руки с синими, просвечивающимися сквозь кожу жилками и сказала:
- Да что ты, Антон, я сегодня дома борщ со сметаной ела, и ещё курицу. Наелась, ого!
Он посмотрел на меня странно, хотел что-то спросить, но передумал. Опустил кулаки и отвернулся. Я натянула телогрейку, к которой уже стала привыкать, и вышла во двор.
Мне стало ужасно грустно, захотелось домой. Интересно, что у нас сегодня на обед? Незаметно оказалась за школой. Видно, здесь давно никто не ходил: вокруг свежий снег и никаких следов. А что если попробовать есть снег? Взять и жевать, как будто это что-нибудь другое! Хотя я понимала, что это глупость, рука сама собой потянулась к чистому белому бугорку, и тут…
В стороне от тропинки лежало яблоко. Маленькое яблочко, зелёное, с прозрачной от мороза кожицей, величиной с теннисный шарик, неведомо как попавшее сюда живое яблоко! Может быть, его только что обронили? Я оглянулась вокруг - нет ли рядом хозяина этого съедобного чуда? Но вокруг было пустынно. Тогда я, набрав снега в свои блестящие галоши, добралась до него, подняла, надкусила хрустящий, промороженный бочок, и кисло-сладким соком наполнился рот, таким вкусным, какого я не знала никогда раньше. Через минуту я съела всё, без остатка, с косточками и даже волокнистым жёстким хвостиком, который долго не разжёвывался, но всё равно был яблоком!
Как возле меня оказался Антон, непонятно. Я увидела его, когда он зашагал рядом, словно так и шёл раньше. Мне не хотелось разговаривать, потому что во рту ещё был вкус и запах яблока. Антон заговорил первым:
- Я сегодня утром нашёл в лесу тайник. Люблю бродить по лесу, кажется, что сейчас найдёшь сокровище или вообще что-нибудь таинственное. Шёл, шёл и - провалился.
Только сейчас я обратила внимание, что мы довольно далеко ушли от школы.
- Послушай, - сказал Антон, - давай я прямо сейчас покажу тебе тайник?
- А уроки?
- Я по арифметике всё равно задачки не сделал. А ты - новенькая, тебе ничего не будет.
Я кивнула. Мне очень хотелось посмотреть тайник.
Тропинка была извилистой, в один след, а кое-где и вообще по снегу. Антон шёл впереди, и мы не разговаривали. У огромного с тонкими сухими ветками куста Антон взял меня за руку, и ноги плавно поехали вниз. Здесь был крутой спуск - вход в тёмную пещеру.
- Это дот, - пояснил Антон, когда глаза привыкли к полумраку. - Долговременная огневая точка.
В бетонированной комнатке стояли чурбанчики, вроде тех, что получаются из бревна. На них можно сидеть. В узенькое продолговатое окошко-амбразуру на пол падала белесая полоса. Я заглянула в узкую щель - видна тропка, ведущая в военный городок. Но плохо видна, её заслоняют кусты, а летом отсюда вообще ничего не увидишь.
- Наши построили, - авторитетно заявил Антон, - когда с фашистами дрались.
- А может, фашисты! - засомневалась я.
- Фашисты по-другому строят, я знаю. Мы ведь в оккупации год жили.
Антон говорил приглушенно, будто нас могли услышать. Стало жутковато, поэтому я сказала бодро и громко:
- Посмотрели - и ладно. Чего здесь торчать?
- Подожди. Здесь ещё кое-что есть, - кивнул в сторону. Я посмотрела туда. Стенка как стенка. Разве что на ней фотография смеющегося бойца возле танка.
- Отец? - спросила я. Антон был на него похож.
- Да. - Мальчик шагнул к стене, пошарил руками и неожиданно отодвинул темный квадрат, оказавшийся старой потрескавшейся фанерой. В стене была ниша. Там лежали продолговатые предметы, похожие на бутылки.
- Гранаты, - коротко пояснил Антон и спиной загородил находку.
- Надо немедленно сообщить куда следует, - заволновалась я. - Они же могут взорваться!
- Успеется! - беспечно махнул рукой Антон. Он вытащил из портфеля зелёную веточку сосны и стал прикреплять её над фотографией. Скобочка из согнутого гвоздя без шляпки обхватила ветку, и Антон осторожно камнем вколачивал её в стенку. Наконец ему это удалось. Он сел на чурбачок и задумчиво смотрел на фотографию.
- Папа у меня замечательный, - произнёс он негромко. - Он пропал без вести. Но обязательно найдётся. Когда в дом входит почтальон, я не могу на маму смотреть. Она очень ждёт письмо от папы, но боится получить похоронку. Это так страшно: конверт подписан чужим почерком, а в письме слова: "погиб смертью храбрых". "Наш папа пропал без вести", - говорит мама. А я не понимаю - как это? Есть-есть человек и вдруг - пропал. Да ещё без вести? Куда же он мог деться?
- Мог в партизаны уйти, - предположила я.
- В партизаны - мог! - оживился Антон. - Он у нас отчаянный.
Потом Антон обернулся ко мне и сказал:
- Ты на меня напрасно обиделась, когда я хотел с тобой завтраком поделиться. И придумала такое - борщ со сметаной… Люди должны друг к другу хорошо относиться, бережно. Так меня папа учил. Иногда обидеть можно совсем нечаянно, когда об этом и не думаешь. Хочешь, я тебе один случай расскажу? Про сапоги.
- Расскажи, - согласилась я и уселась поудобнее на чурбачок.
Рассказ Антона Богданова про сапоги
Несколько дней назад возвращаюсь из школы домой. Стучу: раз, раз-два. Ключ в кармане, но не люблю я отпирать дверь. Как хорошо, когда дверь в дом тебе открывает мама!
Первое, что меня встречает, - тепло. Оно сразу прямо охватывает лицо, согревает руки, и словно сваливается с тебя сто пудов: не надо растапливать надоевшую "буржуйку"! Это до того хорошо, что я улыбаюсь во весь рот. Просто так. И вижу на столе большой ящик. С него свисают верёвочки с большими бордовыми пуговицами - сургучными печатями. Посылка! От бабушки! Забравшись с ногами на стул, посылку разглядывает блестящими от возбуждения глазами Валюша, сестрёнка моя. Кудряшки разметались, щёки раскраснелись - интересно ей!
Мама радостно произносит:
- Тебя, Антоша, дожидались, всё терпенье у нас кончилось! Ну, теперь посмотрим, что нам бабушка прислала.
Разворачиваем старые газеты. Сушёные грибы (пахнут, с ума можно сойти), тёплая вязаная шапочка для Валюши, широкое цветастое платье, наверно, бабушкино.
- Хорошее, - похвалила мама, - я его на себя перешью, а то совсем обносилась. Смотри, материал прочный, довоенный ещё.
И дала мне пощупать платье. Ничего, вроде не штопаное.
А в самом низу был подарок для меня. Я не сразу понял, что это для меня, но мама заглянула в бабушкино письмо и прочитала: "Посылаю Антону сапоги. Их сделал из седла один знакомый сапожник. А седло мы выменяли на картошку у Дениса Ивановича, а уж он взял его кто знает где. Носи, внучек, на счастье, чтобы ножки не болели!"
Сапоги! Кожаные, толстые, словно железные после разношенных стареньких ботинок, они упирались в ноги сразу, на сгибах, давили в пальцах. Только потом я сообразил, что они мне маловаты. Но сейчас мама и сестрёнка смотрели на меня с восторгом. Валюшка даже палец в рот засунула. И ни за что невозможно было признаться, что они жмут. Да и сапоги не сравнить со стоптанными ботинками!
Я представил себе, как приду завтра в школу в новых сапогах, как громко постучу у входа в класс, отряхивая снег, и скажу так небрежно, между прочим: "Вот что значит кожаные сапоги. Ничуть ноги не замёрзли!"
Я поставил их рядом с кроватью, чтобы утром можно было сразу дотянуться рукой. Какие они гладенькие, как от них приятно пахнет, как прекрасно, что у меня есть бабушка, а у неё знакомый сапожник! Мне даже приснился той ночью незнакомый Денис Иванович, который хотел отобрать сапоги и перешить их обратно в седло! Ужас, что за сон.
Хотя мама показала мне, как правильно накручивать портянки, на которые пошла бывшая Валькина фланелевая пелёнка, они очень быстро слезли со своего места и вовсю давили. Вообще ноги у меня оказались больше, чем представляла себе бабушка. Но все соседи, все прохожие, весь мир смотрел, как я иду в новых сапогах. И снег под сапогами поскрипывал совсем не так, как под сношенными подошвами ботинок.