- Во-первых, - перебил его сержант, - советские солдаты не врут. А во-вторых, все имущество солдата есть военное имущество. Можно сказать, боевая техника. Верно?
- Верно, - беспрекословно согласился Горчичник.
- А прикасаться к боевой технике может только кто?
- Солдат! - четко отрапортовал Горчичник.
- Ты, оказывается, все понимаешь, - похвалил его сержант. - А раз понимаешь, то и выводы для себя сделаешь правильные.
- Сделаю... правильные... Так точно, товарищ начальник.
- Не начальник, а сержант, - поправил его Олежка.
И сержант укоризненно посмотрел в его сторону, мол, разговорчики в строю.
- Будь здоров, Горчичников! - сказал сержант. - Подрастешь, придешь на службу - встретимся. Ведь ты в десантные войска пойдешь?
- В десантные. Я с крыши, знаете, как прыгаю. И крапивы не боюсь.
- Вот с крыши не надо, - предупредил его сержант, - а то поломаешь ноги и никогда не станешь десантником... А в трудную минуту приходи на помощь нашему бойцу... сыну отделения Олегу Комарову.
- Приду... Комару на помощь, - пробормотал Горчичник.
А сержант уже командовал:
- Отделение! Напра-во!
И невидимый оркестр заиграл походный марш.
Солнце клонилось к земле. На траву легли длинные тени. И только озеро мерцало за деревьями, и вода в нем была желтоватой, как подсолнечное масло.
* * *
Когда маленькое войско вернулось домой, сын отделения Олежка сказал сержанту:
- Разрешите отлучиться. Мне надо исполнить долг... до конца.
И мальчик кивнул на старый бинокль.
- Иди, Олежка, - сказал командир. - Разрешаю.
Перед Зинкиным домом Олежка одернул гимнастерку, поправил пилотку, чтобы звездочка была над переносицей, и, как сержант Воскресенье, бархоткой навел глянец на сапогах. И распахнул калитку.
- Разрешите?
Зинка сидела на крыльце и перебирала чернику. Губы у нее были черные, потому что половина ягод попадала ей в рот. Увидев маленького солдата, Зинка встала и от неожиданности раскрыла рот.
- Здравствуйте, - сказал Олежка.
- Здрасте... Проходите, пожалуйста.
Как трудно было представить себе эту застенчивую девочку грозной пантерой, которая еще сегодня утром терзала Олежку.
- Вот бинокль вашего дедушки, - сказал Олежка и протянул подводную находку.
От бинокля пахло тиной. Но Зинка прижала его к груди, словно, побывав на дне озера, бинокль стал ей еще дороже.
- Спасибо, - сказала она и покраснела, - это вы сами... нырнули за ним?
- Не нырнул, а был в подводной разведке... вместе со всем отделением.
- Страшно? - поинтересовалась Зинка.
- Опасно, - сдержанно ответил мальчик. - И трудно было обнаружить... предмет. - Вместо "найти" от сказал по-военному "обнаружить". - Обстановка была сложной... Понимаете?
Зинка ничего не понимала, но кивала головой. Она все время поправляла платье и впервые в жизни стеснялась своего маленького соседа, который превратился в настоящего солдата. Он говорил, а она смотрела на него с любопытством и восторгом и прижимала к груди бинокль, пахнущий тиной.
За полдня в их отношениях произошли какие-то удивительные перемены, они как бы повзрослели, а главное, стали уважать друг друга. И не сговариваясь, называли друг друга на "вы".
- Военное имущество надо беречь. Рамбавия! Олежка произнес эти слова так назидательно,
словно не он, а сама Зинка утопила бинокль в озере.
- Буду... беречь, - послушно пообещала Зинка, и ее слова прозвучали, как клятва. - А бомбу тоже вы взорвали?
- Обезвредили, - поправил ее Олежка и, как настоящий военный, приложил руку к краю пилотки. - Разрешите идти?
- Может быть, поедите черники? - Зинке не хотелось отпускать гостя.
- Спасибо. У меня кончается время. Сейчас "Гитара" будет докладывать "Оркестру".
- Будет музыка? - поинтересовалась Зинка, ничего не понимающая в военных делах и не знающая тайных позывных.
- Будет военная служба, - с достоинством ответил мальчик в военной форме. - А наш сержант Воскресенье очень строгий.
- Воскресенье, - механически повторила Зинка. - Заходите в свободное время.
- Так точно! - ответил Олежка. - Рамбавия!
- Рамбавия, - прошептала Зинка.
Это слово для нее ровно ничего не значило, но это было Олежкино слово, и девочка запомнила его на всю жизнь.
А Олежка щелкнул каблуками и, как молодой-необученный, повернулся через правое плечо. Зинка не знала, что солдатам полагается поворачиваться кругом только через левое плечо, и проводила его восторженными глазами, пока он, печатая шаг, шел к калитке.
И тут Зинка окликнула Олежку.
- У вас какое звание?
- Сын отделения! - отрапортовал Олежка.
- А можно стать дочерью отделения?
- Не знаю, - честно признался Олежка.
- Вы спросите у сержанта.... Я буду стараться. Олежка на мгновение задержался, подумал и дал Зинке ценный совет:
- Напиши письмо в газету.
* * *
Солнце село, и сразу вокруг стало много синего цвета. Трава стала синей, и деревья, и дороги. Это вечер принялся перекрашивать мир в темный, ночной цвет. И только высоко в небе сверкал маленький, кажущийся игрушечным самолетик, и его след, дугой пересекающий небо, золотился в лучах - на земле уже настал вечер, а там, в высоте, был еще день и светило солнце.
Олежка устал. Ведь за этот день он как бы прожил целую жизнь. И гости его притомились, даром что солдаты. Но ведь не оловянные!
Сержант Воскресенье все чаще поглядывал на часы. Его прямые брови сдвинулись, сошлись на переносице, и лицо его стало не строгим, а задумчивым. Солдат Понедельник, сидя на ступеньке крыльца, кормил кур. Вторник что-то вырезал ножом из деревянной чурки, его руки ни минуты не могли быть без дела. Четверг гладил Кузю, который примостился у его ног. Суббота печально смотрел на Олежку и вспоминал своего младшего брата. А сын Грузии, радист Пятница, что-то нашептывал в свою рацию с блестящим хлыстиком, и, кроме позывных "Оркестр" и "Гитара", можно было расслышать его любимое словечко "рамбавия", которое он не умел произносить тихо.
А полный жизни Среда сидел на скамеечке, обняв своей тяжелой рукой Олежку.
- Эх ты сеголеток, - говорил он, крутя в колечко тонкий ус, - ничего-то ты не понимаешь. Тебе кажется, что жизнь началась с твоего прихода, а до тебя вокруг было сонное царство. Нет, друг Олежка, люди, тебя поджидая, жили... Человек живет как? Увидел курку - взвел курок! Каждый спешит сделать свое дело. Но между людьми, заметь, есть своя природная связь. Вот видишь, ты напомнил Субботе младшего брата. И вы неожиданно стали братьями. А для нас ты стал сыном. Вот как интересно устроен мир.
Олежка внимательно слушал солдата и думал, что его жизнь изменилась после того, как у него побывали дорогие, нежданные гости - солдатики.
"Нет, я познакомился не с ними, а с самим собой. Сам себе сказал "здравствуй!". До этого дня я совсем не знал себя. Не знал, что не испугаюсь старой бомбы, а грозный Прометей послушно пойдет со мной. Теперь я понимаю, что долг - не луковки-морковки! И Зинка относится ко мне с уважением и, как взрослого, называет на "вы". Утром я был Олей, а теперь я уже Олег Комаров, сын отделения. Рамбавия!"
Все это Олежка рассказывал своим новым друзьям, только не вслух, а про себя. И вдруг в темнеющее небо с несколькими первыми звездочками, оставляя красный след, взвилась ракета.
- Ракета! - Олежка вскочил с места и выбежал на середину двора. - Ракета летит в космос!.. Самочувствие космонавтов нормальное!
Но ракета, долетев до зенита, обожгла попутное облачко и остановилась, замерла, а потом погасла.
- Нам пора, - сказал сержант Воскресенье. - Сигнал командира.
И Олежка почувствовал, как защемило сердце. Ему захотелось крикнуть: "Не уходите! Оставайтесь со мной навсегда! Мне с вами так хорошо!" Но он был теперь не Олей, а Олегом и не стал просить о невозможном. Только опустил голову и тихо, словно стыдясь самого себя, попросил:
- Спойте мне колыбельную песню. Солдаты переглянулись, а сержант Воскресенье сказал:
- Мы не знаем колыбельных, мы поем только строевые песни.
- Тогда строевую.
- Мы споем тебе нашу песню, но как поют колыбельную, - пообещал Олежке Суббота.
- От-бой! - скомандовал сержант Воскресенье. И мальчик исчез в доме.
Олежка быстро разделся и лег в постель, но некоторое время он еще чувствовал тугой воротничок гимнастерки и приятную тяжесть яловых сапог.
Он лежал и думал об удивительном дне, который подошел к концу. Подошел к концу, но не кончился. Этот день навсегда останется с Олежкой.
Интересно, узнает ли его мама? Или растерянно спросит: "Что еще за военный в доме?"
И тогда Олежка ответит: "Сын отделения и... твой сын. Только не называй меня Олей, я же мальчик. А папка у нас хороший и живет на зимовке летом, потому что у него долг. Не луковки-морковки, а долг перед товарищем".
* * *
Когда семеро солдатиков вошли в дом, Олежка уже спал. На стуле лежала аккуратно сложенная военная одежда, а рядом на полу стояли сапоги - пятки вместе, носки врозь.
Солдаты попрощались с сыном отделения, на носочках вышли из дома. И зашагали в свою часть, доложить командиру, что особое задание выполнено. А свою военную песню они пели тихо, как полагается петь колыбельную.
И когда они ушли из дома, военная одежда мальчика превратилась в самую обыкновенную, а вместо сапог с подковками под стулом появились сильно потертые кеды.
Это превращение произошло, как в сказке. А в остальном в моем рассказе ничего сказочного нет.
Конец