Завуч не услышала голоса и не увидела стриженой головы, она как бы покинула класс и перенеслась в далёкое тяжёлое время, когда взрывались эшелоны врага, а тринадцатилетние девочки погибали наравне со взрослыми бойцами.
Девочка тоже не заметила посланца директора. Она продолжала отвечать на трудный вопрос:
- Вы не пришли, потому что были ранены. Раненые не могут ходить… Вы были ранены…
Антонина Ивановна молчала. Тогда девочка дотронулась до руки учительницы.
- Вы же были… были!..
Девочке казалось, что завуч никак не может вспомнить, была ли она ранена накануне того дня, когда схватили Лиду. Силится и никак не может вспомнить. И, чтобы помочь ей, девочка спросила:
- У вас болит плечо?
Антонина Ивановна как-то механически погладила левое плечо правой рукой.
- Болит временами, по погоде…
- Вот видите, болит по погоде! - обрадовалась черноголовая: наконец-то ей удалось убедить Антонину Ивановну, что она была ранена.
- Теперь, когда заболит старая рана, вспоминаешь не о войне, а о поликлинике, - рассеянно сказала учительница.
А девочка уже двигалась дальше:
- Когда Лиду вели на расстрел, она крикнула: "Передайте маме, что меня ведут на расстрел!"
Эти слова так непривычно прозвучали в пустом классе, что Антонине Ивановне показалось, будто она слышит голос своей маленькой боевой подруги - пионерки Лиды Демеш. И сама Лида стоит рядом: беленькое лицо, ровные, низкие брови, внимательные серые глаза, глядящие чуть исподлобья…
И голос, удивительно похожий на Лидин, произнёс:
- Мне пора на кружок… Я хожу в танцевальный…
"Лида тоже ходила в танцевальный", - подумала бывшая
партизанка Тоня Кулакова.
Дверь тихо затворилась. Теперь уже в пустом классе сидела не девочка, которая, когда рисует, облизывает кисточку, а строгая наставница. Антонина Ивановна всё же решилась поднять глаза, чтобы не обнаружить, что Лиды Демеш нет рядом. Она продолжала оставаться в том трудном и бесконечно дорогом времени, куда её неожиданно привела черноголовая девочка и откуда, заглушая все звуки жизни, долетали слова:
"Передайте маме, что меня ведут на расстрел!"
От автора.
В этом рассказе очень мало вымышленного. И всё, что связано с маленькой белорусской пионеркой - героиней Лидией Демеш, - правда.
Лиде Демеш было всего тринадцать лет, когда она была активным бойцом Оршанского подполья. Пусть этот рассказ напоминает о Лиде тем, кто её забыл, и познакомит с ней тех, кто её не знал.
Командир роты
Когда Корзинкин прибыл в редакцию армейской газеты, он был похож на большого растерянного птенца, который залетел не в своё гнездо.
Сходство с птенцом ему придавали маленькие живые глаза, длинная худая шея и не по росту короткая шинель - рябенькая, отдающая в рыжину. В редакцию он приехал прямо из дома с Малой Дмитровки, и от него ещё пахло московской квартирой. Даже шинель и грубые кирзовые сапоги не могли скрыть в нём глубоко гражданского человека. Вместо "есть" он говорил "хорошо", вместо "здравия желаю" - "доброе утро", поворачивался через правое плечо, а честь отдавал растопыренной пятернёй. Товарищи по редакции подтрунивали над ним, хотя эта не выстуженная и не выжженная войной домовитость будила в них какое-то родное, щемящее чувство.
Но не только внешность напоминала в Корзинкине птенца. Была в нём какая-то неотвратимая, птичья жажда действия. Он, казалось, только ждал удобного случая, чтобы оторваться от насеста и полететь. А там что получится!..
В разгар боёв под Москвой редактор послал Корзинкина на передний край за материалом.
- Будьте осторожны! - напутствовал он нового сотрудника. - Пуля - дура, она может не разобраться, что вы не строевой капитан, а интендант третьего ранга.
- Хорошо, - ответил Корзинкин и, вместо того чтобы откозырять, протянул редактору руку для прощания.
Редактор криво усмехнулся, но руку Корзинкину пожал.
Три редакционных вагончика, над которыми длинными вымпелами бились три серых дымка, исчезли за лапастыми елями, и в лицо корреспонденту пахнуло ледяным духом промерзшего леса.
За свою корреспондентскую жизнь Корзинкин часто уходил в неведомые края. Его жгло солнце, заедал гнус, до косточки мочили дожди, на зубах хрустел песок. И ко всему этому он относился спокойно, безропотно и вспоминал даже с некоторой теплотой. Что ждало его сегодня там, где шла какая-то таинственная и страшная работа, с огнём и ударами, с грохотом и криками раненых?.. Близкий гул артиллерийской подготовки толчками отдавался в груди. И казалось, что небо гудит и трескается, и в низких пепельных тучах возникали и гасли тревожные всполохи. И всё это приближалось, нарастало, становилось реальностью, но не отпугивало, а тянуло к себе Корзинкина, как человека, очутившегося на вышке, начинает мучительно тянуть вниз. На пути корреспондента вырастали остовы сожжённых машин, чёрные от копоти танки, огневые позиции тяжёлых батарей. Всё это как-то странно перемежалось с вымершими подмосковными дачными посёлками.
Корзинкин шёл по местам своего детства, по трассам комсомольских лыжных кроссов, по полям подшефных колхозов. И какое-то незнакомое горькое чувство подступало к горлу.
Корзинкин ушёл на рассвете, а вечером его, раненного, принесли в редакционный вагончик на шинели… Но это был уже совсем другой Корзинкин. Его лицо было бескровным, и он никак не мог справиться с колотящим ознобом. Его положили на топчан. Спросили, сильно ли болит. Он ответил одним словом:
- Холодно!
Корзинкина накрыли двумя тулупами. Подбросили угля в маленькую "буржуйку", которая и без того была раскалена и излучала малиновое мерцание. Он никак не мог согреться. Видимо, холод исходил не от ледяного ветра, колкого снега и промёрзшей глины, откуда его принесли, а рождался где-то внутри его самого. Он был ранен в плечо. Потерял много крови.
И пережил нечто такое, после чего в человеке рушатся все его привычные представления о жизни и смерти.
В редакции было тихо. Только из соседнего вагончика доносилось ритмичное уханье "американки", которая, как блины, пекла листовки. Хлоп, хлоп, хлоп! То, что Корзинкин вернулся с переднего края раненый, не смогло нарушить обычную жизнь редакции: газета есть газета, её надо выпускать, что бы ни случилось. По-прежнему дверь в вагончик открывалась и закрывалась. У печки на спинке стула, как выстиранное бельё, сушились мокрые оттиски полос. Пахло горящим углем и типографской краской. Правда, все говорили вполголоса и бросали сочувственные взгляды в сторону топчана, где лежал раненый товарищ. И каждый невольно думал, что и с ним может случиться такое, а может быть, и похуже…
Газету задерживала первая полоса. Ждали какого-то приказа. Несколько раз Корзинкин подзывал товарищей, просил записать его материал, несвязно бормотал насчет какого-то Волчьего лога… Товарищи успокаивали его - номер почти готов; завтра, на свежую голову, он продиктует свои сто строк, а пока надо лежать спокойно, врач скоро прибудет.
Вот он и лежал спокойно. И только память его металась, лихорадочно работала, возвращала к Волчьему логу, и перед ним возникал носастый майор в разодранном тулупе, с автоматом па шее. Он попался Корзинкину на пути в штаб полка и грубо остановил его:
- Из какой части?
- Я из редакции… Здравствуйте.
- Тьфу, чёрт! - Майор выругался, сплюнул на снег и хотел было идти дальше, но, что-то прикинув в уме, сказал: - Понимаешь какое дело, интендант, рота осталась без командира!
- Понимаю, - отозвался Корзинкин, - очень жаль…
Носастый майор поморщился и снова сплюнул в снег и вдруг - хитрый чёрт! - по-приятельски ткнул Корзинкина в плечо:
- Выручи, а? В роте-то всего семь человек. Соглашайся, редакция!
Корзинкин молчал. Потом наклонился к майору и доверительно сказал:
- Я… понимаете… никогда этим делом…
Майор не дал ему договорить:
- Не имеет значения! - сказал он. - Когда с бойцами командир, они чувствуют себя увереннее. А что делать, они сами знают. Ребята стреляные. Да вот они, посмотри. Богатыри!
Корзинкин огляделся и увидел роту.
Бойцы стояли на снегу усталые, серые, с ввалившимися глазами. Шинели были местами прожжены огнём, к сапогам тёмными наростами намёрзла окаменевшая глина. Строй был какой-то жидкий, неровный, лишённый всякого ранжира, но на лицах бойцов было можно прочитать, что они переболели всеми страхами войны и их уже ничем не возьмёшь.
- Соглашайся! Нет времени на раздумье!
- Понимаете… я с удовольствием… не знаю, что получится, - бормотал Корзинкин, потирая свою худую, цыплячью шею.
- Получится! - отрезал майор. - Здесь немцы не должны пройти. И всё!
Корзинкин махнул рукой и отвернулся: не отвяжешься от этого носастого! Про себя он подумал: "Хорошо, что рота маленькая!" Тогда ему и в голову не пришло, отчего рота маленькая.
Майор вскочил на подножку "эмки", измазанной белой краской, и умчался в сторону леса. Только оставшись с этими незнакомыми людьми наедине, Корзинкин понял, какую ответственность он принял на себя. Если бы он оставался просто бойцом, даром что на петлицах медное колёсико и шпала интенданта третьего класса! Корзинкин опасливо поднял глаза. На него испытующе смотрели все семеро красноармейцев. И ему показалось, что у всех у них одинаковые глаза. Их было семеро, но они были ротой, и у них был свой не отделённый, не взводный, а ротный командир - Корзинкин. Это солдатское чувство передавалось Корзинкину, и ему захотелось, подражая настоящим командирам, гаркнуть: "Равняйсь! Смирно!" Но он молчал, потому что это пока было для него недосягаемым.
В это время длинный, худой боец со впалыми щеками подошёл к Корзинкину: