- Начинаются прения. Они вносят запросы, - сказал Оллиэтт. - Глядите! Поллент встал с места.
Сомнений быть не могло. Звуки его голоса, который, по утверждению его врагов, давал ему единственное преимущество в парламенте, заставили утихнуть неистовый шум, подобно тому как иной раз зубная боль заставляет утихнуть обыкновенный звон в ухе. Он заявил:
- Исходя из сказанного, позволительно ли мне будет спросить, приняты ли за последнее время какие-либо меры для ликвидации возможной вспышки упомянутой болезни по эту сторону пролива?
Он поднял руку, а в руке у него был дневной номер "Плюшки". В редакции мы сочли за благо не включать эту статейку в следующий выпуск. Он хотел продолжать, но некто в сером сюртуке оглушительно взревел и вскочил на скамью напротив, размахивая другим номером той же "Плюшки". Это был сэр Томас Ингелл.
- Будучи владельцем стада, на каковое здесь столь презренно и трусливо намекают…
Тут голос его захлестнула волна криков: "К порядку" - причем преобладали голоса ирландцев.
- Что случилось? - спросил я у Оллиэтта. - Ведь он в своем праве, разве не так?
- Да, конечно, но ему следовало выразить свою ярость в форме запроса.
- Исходя из сказанного, мистер председатель, сэррр! - проревел сэр Томас, воспользовавшись коротким затишьем. - Известно ли вам, что… что все это попросту заговор… трусливый и презренный заговор, который замыслили нарочно для того, дабы выставить Хакли на посмешище - выставить нас на посмешище? Тайный заговор, дабы выставить на посмешище меня лично, да-с, мистер председатель, сэр!
Лицо его казалось совсем черным в обрамлении седых бакенбардов, и он бил руками по воздуху, словно барахтался в воде. На миг его неистовство озадачило и укротило членов Палаты, и председатель воспользовался этим, чтобы отвлечь внимание от Ирландии, пустив всю свору по другому следу. Он обратился к сэру Томасу Ингеллу со сдержанным порицанием, причем, я полагаю, предназначал свои слова для всех членов Палаты, которые, слушая его, несколько поостыли. Затем снова заговорил Поллент, возмущенный и обиженный.
- Я могу лишь выразить глубочайшее изумление по поводу того, что в ответ на мой простой вопрос предыдущий оратор, почтенный член нашей Палаты, счел возможным прибегнуть к личным нападкам. И если я как-либо невольно задел…
Тут снова вмешался председатель, который явно умел улаживать такие дела.
Он, в свою очередь, выразил изумление, и сэр Томас вынужден был сесть на место среди осуждающего молчания, за которым, казалось, таился холод минувших столетий. Государственная деятельность возобновилась.
- Замечательно, - сказал я, чувствуя, как меня попеременно бросает то в жар, то в холод.
- Вот теперь-то мы опубликуем его письмо, - сказал Оллиэтт.
Так мы и сделали - непосредственно вслед за подробнейшим отчетом о его яростном выступлении. От комментариев мы решили воздержаться. Обладая редкостным чутьем, которое позволяет прозревать подоплеку событий и свойственно англосаксам, все прочие газеты, а также приблизительно две трети наших корреспондентов пожелали знать, каким именно образом можно выставить на посмешище человека в большей мере, нежели он сделал это сам. Но мы позволили себе лишь слегка исказить его фамилию, напечатав "Инджл", а в остальном не сочли возможным бить лежачего.
- Да в этом и нет никакой надобности, - сказал Оллиэтт. - И без того вся пресса подняла шумиху.
Даже Вудхаус слегка подивился той легкости, с какой все произошло, и сказал нам об этом.
- Вздор! - воскликнул Оллиэтт. - Мы еще не взялись за дело всерьез. Хакли покуда еще не сенсация.
- Как прикажете вас понимать? - осведомился Вудхаус, который теперь испытывал глубочайшее уважение к своему молодому, но уже отнюдь не дальнему родственнику.
- Понимать? Господь с вами, достопочтенный наставник, - понимать надо так, что в результате моих стараний едва жители Хакли начнут ворочаться с боку на бок во сне, сотрудники агентств "Рейтер" и "Пресс" повыскакивают из постелей и бегом кинутся на телеграф.
Далее он принялся с жаром говорить о каких-то реставрационных работах, необходимых для церкви в Хакли, к которой, по его словам, - а он, видимо, проводил там каждую субботу и воскресенье, - предшественник нынешнего приходского священника относился с преступной небрежностью и уничтожил "окошко для прокаженных" или "наблюдательное отверстие" (не знаю уж, право, что это могло бы значить), дабы устроить в ризнице уборную. Мне это не показалось столь сенсационным материалом, чтобы сотрудники агентств "Рейтер" или "Пресс" охотно пожертвовали ради него своим сном, и я ушел, предоставив Оллиэтту разглагольствовать перед Вудхаусом о купели четырнадцатого века, которую, по его словам, он отыскал в закутке, где церковный сторож держит свои метлы и лопаты.
Сам я предпочел тактику более мирного проникновения во вражеский стан. Я откопал в захламленной библиотеке при редакции "Плюшки" случайный экземпляр "Календаря" Хона и вычитал там, что существует некий крестьянский танец, основанный, подобно всем крестьянским танцам, на таинствах, которые некогда свершали друиды по случаю летнего солнцестояния (каковое наступает непреложно) и также поутру в Иванов день, а это свежо и живительно для взора лондонского жителя. Моей заслуги тут нет никакой: книга Хона - сущий клад, откуда всякий может черпать сокровища, - если не считать того, что я переосмыслил упомянутый танец и дал ему название "Дрыгли", стяжавшее бессмертную славу. Танец этот, написал я, и поныне можно видеть "во всей его потрясающей первозданной чистоте в Хакли, единственном месте, где еще живы важнейшие обряды средневековья"; и сам я так полюбил собственную выдумку, что много дней не желал с нею расстаться, всячески ее украшая и совершенствуя.
- Пожалуй, пора пускать это в дело, - сказал наконец Оллиэтт. - Сейчас нам самое время вновь предъявить свои права. Всякие чужаки уже начинают пользоваться нашим молчанием. Читали вы статейку в "Бельведере" про Образцовое Хозяйство сэра Томаса? Наверняка он возил туда кого-то из сотрудников редакции.
- Ни с чем не сравнимы укоризны от любящего, - сказал я. - Одно упоминание о трактире, где продают только безалкогольные напитки, само по себе…
- Мне больше понравилось то место, где описана прачечная, крытая белой черепицей, и Падшие Девственницы, которые стирают сэру Томасу ночные рубашки. Нашему брату, знаете ли, до этого далеко. Нет у нас настоящего нюха, чтобы разводить слюнявую болтовню на сексуальные темы.
- Я всегда говорил то же самое, - возразил я. - Пускай себе усердствуют. Теперь эти чужаки работают на нас. А кроме того, мне хочется еще немного усовершенствовать мое описание танца "Дрыгли".
- Не надо. Вы его только испортите. Давайте протолкнем ваш материал в сегодняшний номер. Ведь прежде всего это литературное произведение. Я вовсе не намерен говорить вам комплименты, но… и прочее и прочее.
Я с полнейшим основанием подозревал молодого Оллиэтта в чем угодно, но хотя и знал наперед, что мне придется заплатить за это дорогой ценой, все же поддался на его лесть, и моя бесценная статья о танце "Дрыгли" была напечатана. В следующую субботу он попросил меня выпустить "Плюшку" самостоятельно, поскольку ему необходимо отлучиться, и я естественно предположил, что отлучка эта связана с бордовой мотоциклетной коляской. Но я ошибся.
В понедельник утром, за завтраком, я просмотрел "Ватрушку", дабы убедиться, по обыкновению, насколько она хуже моей любимой, хоть и убыточной "Плюшки". Едва я развернул газету, мне бросился в глаза заголовок: "Как голосованием признали Землю плоской". И я прочел… прочел о том, что "Геопланарное общество" - общество, которое твердо придерживается убеждения, что Земля плоская, - в субботу устроило ежегодный банкет и сессию в Хакли, и после убедительных речей, под выражения самого пылкого восторга, жители Хакли численностью в 438 человек единогласно признали, что Земля плоская. Кажется, я ни разу не перевел дух, покуда не проглотил залпом два следующих столбца. Написать такое мог один-единственный человек на свете. Это было само совершенство - звучные, взволнованные, суровые и вместе с тем глубоко человечные строки, сильные, живые, захватывающие - прежде всего, захватывающие, - достаточно напористые, чтобы потрясти целый город, и всякий мог найти там подходящую цитату. А еще в номере была статья, серьезная и сдержанная, так что я чуть не лопнул от восхищения, но вдруг вспомнил, что меня обошли - бесчестно и непростительно отвергли. Я побежал к Оллиэтту на дом. Он завтракал, и, надо отдать ему справедливость, по лицу его было видно, что он терзается угрызениями совести.
- Я не виноват… - начал он. - Это все Бэт Маскерьер. Клянусь, я непременно позвал бы вас, если б только…
- Неважно, - сказал я. - Это лучшее из всего, что вы когда-либо написали или напишете впредь. Скажите, а есть там хоть доля истины?
- Истины? Боже правый! Да неужто вы думаете, будто я мог такое сочинить?
- И это предназначено исключительно для "Ватрушки"? - воскликнул я.