Любовь Деточкина - На бегу стр 5.

радуется, раскладывая свои вещи за новым рабочим столом. Сослуживец открывает собственный бизнес, становится успешным и богатым.

– Мне всю жизнь было стыдно, как однажды, подростком, я украл кошелек в трамвае у одного джентльмена.

Трамвай, человек с остекленевшим взглядом, незамечающий копающегося в его кармане мальчишку. Он выходит на остановке, идет в аптеку, заказывает много упаковок снотворного. Продавщица шутит, не собрался ли тот покончить с собой, и, посмотрев ему в глаза, понимает, что угадала. Человек долго копается в кармане, ища кошелек.

Продавщица аптеки и неудавшийся самоубийца идут под руку по улице и смеются, вспоминая свое знакомство.

Распределяющий встает со стула.

– Моя смена закончилась. Но я с удовольствием еще пообщаюсь с вами, пойдемте.

Он открывает дверь с табличкой «Ад» делая приглашающий жест.

Мужчина заходит в дверь. За ней шумный бар. Распределяющий снимает бутафорские крылья и вешает их на вешалку. Они садятся за стойкой. Бармен жонглирует бутылками, в такт музыке.

– Тяжелая у вас работа, определять кого в одну дверь, кого в другую, – говорит мужчина, с удивлением разглядывая окружающее.

– Я вам открою секрет. На самом деле дверь только одна. Та, в которую вы вошли ко мне.***

Мы приходим в этот мир через мучения нашей матери – это многое говорит о мире.

Марс в зените

– Вот вы и пришли ко мне, Луиза, – говорит хозяин магической сувенирной лавки.

– Вы обознались, я Агата, – отвечает девушка.

– Нет, нет, зарождающаяся Луна уже восходит на небосвод. Двадцать-двадцать, третья среда августа, Марс в зените.

– Тем не менее, я Агата, и, пожалуй, пойду.

– Нет! – говорит хозяин лавки и достает из-под прилавка топор, древко которого украшено вязью странных символов.

Агата пятится, потом делает рывок к двери, но торговец оказывается проворнее, и наносит ей два удара топором по голове. Выдохнув, он делает последний удар, отсекая голову девушки. Кровь забрызгивает пол, стену с сувенирами и почти всего торговца. Он встает, подмигивает себе, глядя в зеркальную витрину, и запирает дверь магазина. Поворачивая последний оборот ключа, он чувствует, что дверь дергают с другой стороны, потом еще два раза и отпускают.

– Пойдем, Луиза, они уже закрыты, – доносится с улицы.

– Черт! Неделя насмарку! – сокрушается торговец и швыряет топор в стену.

Маришка

Маришка кинула мыло в маленькое мутное озеро с кувшинками. Посмотрела, что края начала затягивать ряска. «Скоро придется чистить», – подумала Маришка, и нажала ногой на кувшинку. Озеро издало громкий бульк, и начало равномерно покрываться пузырьками.

Побрив голову, Маришка надела широкие штаны и короткий зеленый сарафан. Выкатила из гаража цветоход, полила все четыре горшочка с фиалками на колесах и поехала на работу.

Грохотало. Ровно, плавно. Знакомые и уже любимые звуки кинутой на стол огромной стопки с бумагами сливались в большой оркестр, играющий мелодию, столь простую и столь же неповторимую. Маришка подошла к своему столу и вставила рабочую карточку в липкое гнездо счетчика.

Ровно через минуту подошел Рудольф и молча вручил ей высокую, приятно-тяжелую стопку бумаг. Маришка улыбнулась и кинула стопку на свой стол элегантным движением мастера своего дела. Рухнувшая стопка издала громкий глухой звук, который слился с такими же на соседних столах.

Рудольф повернулся и пошел прочь. Маришка, разделив стопку на две половины, стукнула одной об стол.

«Опять не обернулся», – печально подумала она. Но вскоре мысли о Рудольфе вытеснились пустым сосредоточием, рождающем хлопающие бумажные звуки. Она смотрела на стол и мерно перебрасывала бумаги из одной стопки в другую. У нее уже было шесть стопок, и она гордилась этим, потому что работать с шестью неравными стопками могли только трое в их отделе.

Через восемь часов, уставшая, но счастливая, Маришка вытащила пропуск из гнезда в столе. Обтерла прилипшую к нему слизь о штаны и пошла к выходу. Дойдя до двери, она робко обернулась и посмотрела, как Рудольф складывает ее стопки в большую тачку на колесиках.

Оседлав цветоход, она направилась в дарцентр. Маришка любила дарцентры, хоть и не могла себе позволить много из-за крохотной квартирки.

Она выбрала два огромных помидора и шесть банок кормовой эссенции. Потом с умилением, как и всю прошлую неделю, уставилась на гарнитур садовой мебели. Гарнитур зеленел, пускал новые побеги и цвел столом и одним креслом. «У меня нет сада», – сказала она себе и резко развернулась в противоположную сторону. Благодаря такому неожиданному телодвижению, она столкнулась с мужчиной, оказавшимся за ее спиной. Один из помидоров, которые Маришка прижимала к себе, упал на пол и разбился на мелкие кусочки с таким громким звуком, что надежды – уйти незаметно не осталось. Ее глаза налились слезами. Она уставилась на красно-бурые осколки на полу и приготовилась принять свою участь, когда услышала мужской голос.

– Это я разбил. Да, приму все причитающиеся подарки и бонусы за весь месяц. Загрузите все в синий ландышеход.

«Я спасена?» – мелькнула радостная мысль.

– Вам не обязательно принимать все эти подарки. Это по моей вине.

– По вашему лицу сразу понятно, что вы не планируете столько даров.

– Я что-нибудь придумаю.

– Не переживайте. Мне совсем не сложно. Я только вчера приехал в город, у меня квартира восьмого размера и никакой поклажи с собой. Я все возьму.

– Спасибо. Если все-таки, что-то захотите отдать, пришлите посыльным на Рикувека, 15-а.

Потом тихо добавила.

– Комната восемь.

– Третий размер? – с ужасом спросил мужчина.

– Да, – смущенно ответила Маришка.

– Да, пожалуй, разбитый помидор вам был действительно не по силам. Я лет пять назад тоже жил в третьем. Но поверьте, восьмой вас тоже не спасет. Одни только новогодние даро-ярмарки съедят все место максимум за два года. А гарантия на все будет минимум по пять лет.

Он взял с полки пакет сухого растворимого завтрака для ученых. Положил его в тележку с дарами, которую нагрузили работники центра, и покатил к выходу.

– Я Марк, – обернувшись, сказал он, – и зайду в гости двадцать пятого в восемь.

Как правильно есть сыр

Сыр надо отрезать тоненьким куском, разломить его на много маленьких кусочков, разложить их на ладони и, наклоняясь к ней губами, брать по одному. При этом обязательно надо представлять, что ты большой, пятнистый жираф, который обожает сыр.

Счастье

В час между тремя и четырьмя дня, он, с надеждой в глазах, становился у настенных часов и, замерев, всматривался в них. Следил за движением секундной стрелки, улыбался. Порой в его глазах загорался игривый огонек, и он насвистывал веселую мелодию, смутно знакомую, но явно очень старую. Когда маленькая стрелка подползала к четырем, лицо его тускнело, разглаживалось и, словно обмирало. Спустя ровно час он возвращался к комку глины на высоком столе. Под его руками комок обретал слегка узнаваемые черты, которые тут же гибли, превращаясь обратно в бесформенное месиво.

– Вы что-нибудь знаете насчет этого часа?

– Нет. Опросили всех усопших родственников и знакомых. Отправляли мастера снов к живым потомкам. Ничего.

– Но он явно счастлив в этот час.

– Ничего не могу сделать. У меня очень четкие инструкции его пребывания и точные характеристики возложенных мук.

– Я бы на вашем месте озаботился. Мой отчет не единственный, в котором значится счастливый мученик в вашем круге.

– Секции.

– Это ад, а не санаторий.

– Я приму меры.

– Уж потрудитесь.

– Легкий ужин? Куропатка с пряным сыром.

– Не откажусь.

Они проследовали мимо скульптора на террасу, ведущую в сад.

Крылья демона шелохнулись, и ветер выхватил крохотное белое перо. Оно закружилось в воздухе. Влетело в открытую дверь и прилипло к глиняной массе. На мгновение в ней начали угадываться формы, но руки мастера вновь скомкали глину, погрузив в нее перо.***

Эпоха однострочья, многоточие…

Глаза

– Не напрягайся. Со мной можно просто помолчать.

– Не против.

Антон разглядывает гущу в чашке, словно собрался гадать. Потом откидывается на стуле и смотрит в небо. Потом на меня.

– Я придумала лучше, ты когда-то говорил, что любой разговор бессмыслен, когда не видишь глаза собеседника. Вот мои глаза. Теперь можно смотреть в них сколько влезет, но говорить не обязательно.

– Предлагаешь в гляделки?

– Только не в такие – кто кого, чтобы не моргать или не отворачиваться. Просто смотреть. Только нужно еще кофе.

– И пива.

Мы смотрим друг другу в глаза. Я делаю глоток кофе. Антон облизывает губы. Улыбается одним уголком рта, потом начинает смеяться.

– Говорить совсем не запрещено, если хочешь, говори.

– Не хочу, мне понравилось.

Я вижу, как его взгляд блуждает по моему лицу. Он смотрит на губы. Потом сразу в глаза. На сережку, а сейчас вроде на прядь, которая с утра торчит так нелепо, что я даже не стала ее приглаживать. Взгляды встречаются. Интересно, как долго можно так смотреть и оставаться собой, помнить, где