Всего за 33.99 руб. Купить полную версию
Старуха была совсем голая, в одной только рубашке, и, глядя, как она со свечой в руке волочила дрожащие ноги, ее можно было принять за скелет, движимый колдовскими силами. Она тихохонько отдернула полог на постели Франсиона и слегка приподняла одеяло, прикрывавшее ему лицо; но не успела она взглянуть на него, как ей уже незачем было ломать себе голову над тем, кто лежит перед ней. Мысли о Лорете, давно уже не покидавшие Франсиона, продолжали волновать его душу, и сон его был так беспокоен, что, пробормотав три-четыре бессвязных слова, он соскочил с постели. Старуха в полной растерянности отпрянула в сторону и, опустившись в кресло, поставила шандал на сундук подле себя. Франсион повернулся налево и направо, а затем бросился к ней:
— Ах, прекрасная Лорета! — воскликнул он. — Наконец-то я вас поймал: теперь вы от меня не ускользнете.
Дворянин, проснувшийся от шума, который подняла старуха, зажигая свечу, и не пожелавший покамест вмешиваться в это дело, залился таким смехом, что постель задрожала. Что касается старухи, то она обняла Франсиона не менее крепко, чем он ее, и в ответ на его ласки поцеловала нашего кавалера от всего сердца, обрадовавшись случаю, который не представлялся ей с того дня, как Венера потеряла свою девственность, а насчитывала она при рождении сей богини, как я полагаю, столько годков, что острие ее чар в значительной мере уже притупилось.
Но сопостельник Франсиона лишил старуху столь сладостного наслаждения, потянув ее любезного поцелуйщика сзади за рубашку и водворив его снова на кровать.
— Как, государь мой, — сказал он, — неужели ваша Лорета похожа на такую уродину и вы столь мало ее знаете, что могли принять эту женщину за нее?
— Ах ты, боже мой, — отвечал Франсион, протирая глаза, — не мешайте мне спать! Что случилось?
— Поднимите голову, — продолжал тот, — и взгляните на ту, которую вы целовали.
— Как? Кого я целовал? — вскричал Франсион, вскакивая со сна.
— Неужели вы совсем не помните, что долго держали меня в своих объятиях, — сказала старуха, улыбаясь и показывая два последних зуба, сохранившихся у нее во рту наподобие зубцов древней разрушенной башни. — Да, это правда: и то, что вы меня целовали, и все остальное.
Франсион поглядел на нее, насколько ему позволяли его опухшие и заспанные глаза, и отвечал:
— Не хвастайся моим поступком, ибо знай, что я принял твой рот за самый что ни на есть грязный нужник и что, чувствуя потребность вырвать, воспользовался им, дабы не перепачкать ничего в этой горнице и выбросить блевотину в такое место, которое от того смраднее не станет. Возможно также, что, повернувшись к тебе афедроном, я бы после этого еще угостил тебя своим пометом, и если притронулся к твоему телу, то лишь потому, что принял его за старый клочок пергамента, показавшийся мне пригодным, чтоб подтереть им отверстие, которое твоему носу даже нюхать не пристало. Ах, государь мой, — продолжал он, обращаясь к дворянину, — неужели вы хотите убедить меня, что я ласкал эту влюбчивую мартышку? Разве вы не видите, что все в ней способно только убить любовь и породить ненависть? Ее волосы скорее пригодятся демонам, чтобы волочить души в царстве Плутона, нежели Амуру, чтоб заарканить ими сердца. Если эта старуха еще бродит по свету, то лишь потому, что ад от нее отказывается и что правящие там тираны боятся, как бы она не стала фурией для самих фурий.
— Успокойтесь, — сказал дворянин, — поцелуи, коими вы ее наградили, нисколько вас не позорят: вас завлекли в эту пропасть ее глаза, которые горят ярче блуждающих огоньков, светящихся по ночам на речных берегах. Они сочатся таким липким гноем, что вы вполне заслуживаете извинения, если ваша страсть в нем увязла.