- Повинуюсь. "Но все кончается, кончается, все к разрешению идет, и куст шиповника качается, моя рептилия растет. Уже давно между куртинами лежит ее огромный хвост, такими жесткими щетинами до основания порос. Уже давно над рыхлой грядкою блестит оскаленная пасть. Я на нее гляжу украдкою, мне суждено в нее попасть. В моем саду живет рептилия, она боится света дня. Она застенчива, как лилия, ей очень нужно съесть меня".
Леля знала эту песенку - одну из тех бессмысленных песенок, которые так охотно поют и охотно забывают студенты. Она помнила, в каком восторге был Иван Федотович, действительно услышавший как-то раз эту песенку в дачной электричке; должно быть она застряла в свое время в самодеятельности физмата, где учился "молодой Гаранин", и с тех пор кочует из вуза в вуз, пригодная для всех случаев и никому, в общем-то, не нужная. В то время Лелю тронул этот восторг - прямое доказательство того, насколько "молодой Гаранин" был обделен тем, что принято называть "нетворческими радостями". И вот теперь он делится своим восторгом с первой встречной пустой девчонкой, которая над ним посмеивается и вряд ли захочет его понять. Но Леля не сердилась на него за это небольшое предательство: сегодня она сама была виновата.
- Видите ли, Рита, - после долгого молчания заговорил Иван Федотович, - видите ли, Рита, быть признанным - это не самоцель. Быть понятым - много важнее. А это не одно и то же. Сколько признанных и непонятых! Либо понятых превратно. Понимание вообще очень редкая вещь. Ибо сказано: любое понимание основано на недоразумении…
- Как я вас понимаю… - задумчиво промолвила Рита.
Леля вытерла слезы ладонью и улыбнулась. Если бы она так отчетливо не представляла себе их лица, по голосам могло бы показаться, что разговор ведут два пятнадцатилетних юнца. Ребячество Ивана Федотовича всегда вызывало у нее сострадание: он недобрал что-то в юные годы, и это тяготило его всю жизнь. Иван Федотович истово, как мальчишка, верил в свою непонятность, он чрезвычайно гордился тем, что рожден под знаком Скорпиона, из чего следовало, что он "мрачный и загадочный тиран". Леля тоже родилась под этим знаком, только на неделю раньше, но к ней тиранство отчего-то не подходило. Да боже мой! Никаким тираном он не был, ни мрачным, ни загадочным, он был всего лишь слабым, зависимым человечком, такого она знала и принимала, все остальное было лишь болтовней. Сегодня же к этой болтовне примешивалась и детская месть: Иван Федотович нарочито громко повторял фразы, которые он говорил в свое время Леле. Так ей отплачивалось за "старческую суету" - и поделом, безусловно.
Должно быть, и Рита почувствовала, что Иван Федотович говорит все это не для нее.
- Ох, заболтались мы, - внезапно другим, громким и трезвым голосом сказала она и встала. - Пора мне, Илья уже спит, да и вы собирались работать.
- Я не только собирался, - сухо и церемонно ответил Иван Федотович. - Я твердо намерен работать даже сейчас.
- Тогда спокойной ночи, - тихо сказала Рита и вышла.
- Мамуля, ты спишь? - спросил Иван Федотович после паузы.
Леля не ответила ничего.
10
Иван Федотович работал всю ночь, а утром, когда Леля проснулась, он уже успел сходить в лес за грибами и, сидя на крыльце, свежевыбритый, бодрый, мурлыча что-то себе под нос, чистил и сортировал свою добычу. Взгляд, который он бросил на Лелю, был испытующий и напряженный, но никакой обиды Леля в этом взгляде не заметила.
- Ну, как дела твои? - вполголоса спросила Леля, присаживаясь рядом с ним на корточки. - Получилось что-нибудь?
- Вот, как видишь, - Иван Федотович указал ножом на лукошко, полное грибов. - Утренняя песня молодого Гаранина.
- Я о другом, - спокойно проговорила Леля.
- А я об этом, - так же спокойно ответил он. - Другое тебя совершенно не интересует, мамуля. И не стоит гальванизировать интерес, если он когда-нибудь был.
- Ты несправедлив сейчас и жесток, - Леля встала, машинально поправила волосы.
Иван Федотович отложил нож, поднял голову, и, прищурясь, посмотрел снизу вверх ей в глаза.
"От ревности лицо твое мелеет, - насмешливо процитировал он. - От ревности лицо твое мелеет, мальчишками запруженный ручей. Они гам набросали в воду дерну, и ты иссякла. Губы как песок, одни глаза, две маленьких глубинки, наполненные до краев…"
- Терпением, - закончила Леля и, резко повернувшись, ушла в избу.
- О, да, - заметил Иван Федотович, принимаясь вновь за грибы. - Терпением - не так уж и плохо. У нас было "отчаянием", но это было давно.
А вот Рита при виде Лели смутилась.
- Доброе утро, - неуверенно улыбаясь, проговорила она, выходя из "летней комнаты".
- Доброе утро, деточка, - сказала Леля. - Как спалось? Ну, слава богу, слава богу. Видишь ли, мне нужно с тобой серьезно поговорить.
- А что… а что случилось? - пролепетала Рита, отступая в глубь комнаты. - Что-нибудь неприятное?
- С какой стороны посмотреть, - усмехнувшись, ответила Леля.
Они вошли в "летнюю комнату", прикрыли за собой дощатую дверь и сели рядом на топчан. Рита была очень напугана.
- Дело в том, - сказала Леля, - дело в том, что Иван Федотович вчера ночью приготовил вам с Ильей небольшой сюрприз. То есть он хотел, чтобы это вышло сюрпризом, но я, как человек более трезвый и дальновидный, решила забежать немного вперед.
Сложив руки на коленях, Рита напряженно слушала, но лицо ее начало проясняться.
- Собственно говоря, Иван Федотович решил посвятить вам с Илюшей стихи… небольшую поэму, насколько, я в этих делах разбираюсь. Я пока еще не видела текста, но могу предполагать, что роман в стихах за одну ночь написать невозможно.
- Ну, что ж, это очень приятно, - порозовев, сказала Рита. - Лучшего подарка он придумать не мог.
- Так-то так, - уклончиво сказала Леля. - Вся беда, деточка, в том, что Иван Федотович, как ты, видимо, уже успела заметить, черезвычайно самолюбивый и легкоранимый человек. Все поэты грешат этим в большей или меньшей мере, но тут сложнее: сейчас у Ивана Федотовича трудный, я бы сказала, болезненный период. Ему отчасти не хватает уверенности в себе, и еще как-то так случилось, что ваша реакция на эти стихи представляется ему чрезвычайно важной…
- Не беспокойтесь, Ольга Даниловна, - торопливо проговорила Рита, - я отлично вас поняла, и все будет в полном порядке.
- За тебя я как раз и не беспокоюсь, - мягко сказала Леля. - Но мне кажется, для Ивана Федотовича особую ценность представляет не твое мнение, а мнение Илюши…
- Понимаю, - после паузы отозвалась Рита.
- Я не хочу сказать об Илюше ничего плохого, он очень неглупый и сдержанный, рассудительный паренек, но в своих суждениях, мне кажется, он бывает нередко излишне категоричен. Или я ошибаюсь?
- Нет, вы не ошибаетесь, - коротко сказала Рита.
- Ты понимаешь, Риток, - Леля понизила голос, - тут может так получиться, что мнение Илюши будет для Ивана Федотовича неожиданным и ранит его очень больно. Мне бы этого не хотелось. Да что там: я этого просто боюсь.
Они помолчали.
- Вы знаете, Ольга Даниловна, - грустно сказала, Рита, - я ничем не смогу вам помочь. Я знаю Илью уже несколько лет, но только сейчас убедилась, что он совершенно неуправляем. Я для него не авторитет. Сегодня ночью мы с ним здорово поцапались… не из-за Ивана Федотовича, а так, вообще. И я поняла…
- Ты для него не авторитет, - медленно, не слушая ее, повторила Леля. - Это плохо. Тогда у нас нет другого выхода…
- Никакого выхода нет! - с ожесточением сказала Рита. - Если ему что-нибудь не понравится…
Но тут ей в голову, видимо, пришла неожиданная мысль, и она с любопытством посмотрела на Лелю.
- Вы думаете… - проговорила она вполголоса. - Вы уверены, что это будут плохие стихи?
- Нет, деточка, - сказала Леля устало. - Это будут замечательные стихи. Я просто хотела предотвратить неприятные неожиданности. Но если ты не можешь повлиять на Илюшу…
- Я с ним сейчас поговорю, - неуверенно предложила Рита.
- Нет, - решительно ответила Леля. - Лучше не надо, знаешь. Лучше я сама.
…Илья ходил по саду и, тихо чертыхаясь, распутывал леску для спиннинга.
Кусты крыжовника, стволы вишен, колья изгороди были опутаны длинными петлями, блестевшими на солнце, как паутина.
- Да, - сказала Леля, подойдя, - работы здесь до вечера.
- Прекрасная тренировка нервов, - отозвался Илья. - Знатоки назвали бы это "борода шестой степени".
- Помочь? - предложила Леля.
- Нет, спасибо. Вот если Рита проснулась, скажите ей, что я ее очень жду. У нее это гораздо лучше получается.
- А у меня к вам серьезный философский вопрос, - помолчав, сказала Леля. - Скажите, Илья, вы умеете относиться к людям снисходительно?
Илья удивленно взглянул на Лелю.
- Если эти люди заслуживают снисхождения - безусловно.
- А кто будет решать, заслуживают или нет?
Илья помедлил.
- Наверно, все-таки я.
- А если вас попросят о снисхождении?
- Смотря кто попросит.
- Ну, например, я.
- Стоп, стоп. - Илья положил клубок лески на траву. - Мне кажется, я начинаю кое-что понимать. Маргарита по ошибке стерла мои магнитофонные записи. Я угадал?
- Нет, не угадали, Илюша, это серьезно. Сегодня вечером Иван Федотович будет читать вслух стихи, посвященные вам….
- Мне?!
- Да, именно вам. И я очень просила бы вас быть чуточку снисходительнее, чем обычно.
- Ольга Даниловна, вы меня обижаете. Разве я произвожу впечатление грубияна?
- О нет. Вы очень прямой и откровенный человек. Это качество, безусловно, похвальное, но существуют обстоятельства…