В келью вошел брат Евфимий. Монах с тревогой посмотрел на изможденное, покрытое восковой бледностью лицо игумена.
- Отче, благослови! - расстроенно попросил он и с горечью подумал, что их обитель скоро осиротеет.
Тяжело дыша, преподобный произнес:
- Господь благословит тебя, возлюбленный брат, - и поднял слабую руку для совершения крестного знамения.
При виде исхудавшей, почти прозрачной кисти глаза Евфимия наполнились слезами.
- Друг мой, я знаю, дни моей земной жизни подходят к концу. Поэтому обращаюсь к тебе с последней просьбой.
- Не говори так, Отче! Господь продлит годы жизни по молитвам твоих духовных чад!
- Милостью Божией мне был открыт час кончины. Не грусти и не унывай, брат Евфимий, я всегда буду рядом со всеми вами, моими возлюбленными братьями во Христе! А сейчас выслушай внимательно просьбу, которая неизмеримо важнее жизни вашего многогрешного пастыря! Ты знаешь, среди реликвий монастыря самая ценная - часть Животворящего Креста Господня. Так вот, тебе предстоит, не привлекая внимания, отделить от него малую частицу.
- Как это возможно, Отче?! Я не могу пойти на такое кощунство! - испуганно воскликнул Евфимий, отпрянув от постели умирающего.
- Послушай, то, о чем я прошу, - Божия воля! Поверь мне! - От волнения игумен приподнялся на своем жестком ложе и тут же, потеряв последние силы, вновь упал на него. - С частицей Креста Господня ты поедешь к руссам, в город Новгород. Разыщешь там двор сотника Варлаама. После сражения с хазарами он вывез из Итиля темную книгу власти, которую необходимо закрыть. Только Честной Животворящий Крест Господень способен справиться с ней! Я расскажу тебе про книгу все, что знаю сам, а ты передашь мои слова сотнику. С того дня он станет хранителем.
- Воля Господа будет мною исполнена, - смиренно ответил Евфимий. - Прости, Отче, за дерзость, но стоит ли оставлять книгу в руках мирянина?
- Не нам вмешиваться в Божий промысел! Поезжай сегодня же, промедление смерти подобно. Я знаю, кое-кто захочет помешать, но не успеет!
- Ты говоришь загадками, преподобный!
- Большего открыть не могу. А теперь приготовься внимательно выслушать меня. Ни одно слово не должно быть упущено!
На Святую Гору опустились сумерки, когда Евфимий, взяв у игумена благословление, поспешил в хранилище…
Ранним утром, разрывая тишину, тревожно зазвонили колокола. По монастырю пронеслась страшная весть: убит брат Евфимий.
"Опоздал", - сокрушенно подумал преподобный и перекрестился трясущейся рукой. Упав на колени перед Святым Образом, он кротко посмотрел на Спасителя.
- Господи, на все Твоя воля, а не моя. Упокой, Господи, душу новопреставленного, невинно убиенного раба Твоего Евфимия, прости ему согрешения его вольные и невольные и даруй ему Царствие Небесное!
Некоторое время монах молчал, оставаясь коленопреклоненным, затем добавил:
- Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного и недостойного раба Твоего! - Игумен по-стариковски сморщился и тихо заплакал о дорогом погибшем друге, послушливом, даже до самой смерти.
В тот же день преподобный Макарий тайно отправил гонца к младшему брату Евфимия. Именно ему, Аристосу Теодориди, предстояло поехать в далекий город Новгород, чтобы разыскать хранителя книги - сотника Варлаама.
Часть 2
СУДЬБЫ
Глава 1
МАТРЕНА
Грустная, она наблюдала за сборами дочери, такой радостной и воодушевленной отъездом в далекий сибирский город. С горящими глазами и счастливой улыбкой на лице, Антонина порхала по комнате от шкафа к стоящему на стуле чемодану, придирчиво рассматривая каждую вещь. По лицу девушки было заметно, что она раздосадована своим скудным гардеробом, но даже это обстоятельство не могло омрачить ее радужного настроения.
- Мам, ты бусы мне не отдашь? - Тоня, без тени смущения, посмотрела на мать.
Матрена опешила. Муж подарил их на юбилей. Но она не смогла ответить дочери отказом.
- Конечно, Тонечка, забирай. К тому же малахит прекрасно подходит к твоим глазам и волосам.
- Спасибо!
Девушка порывисто обняла мать и звонко чмокнула в щеку. Для Антонины бурное проявление чувств являлось редкостью. Но сегодня ей хотелось расцеловать целый мир! Застегнув бусы на изящной шейке, девушка повернулась к трюмо и принялась, с видимым удовольствием, разглядывать собственное отражение. Какая же она все-таки хорошенькая! С яркими черными глазами, блестящими каштановыми волосами, красивой смуглой кожей… Вот только нос немного подвел, сильно вздернутый, вдавленный на переносице, с открытыми ноздрями.
- Ты очень красивая, Тонечка! - похвалила ее мать.
Зеленые малахитовые бусы девушке действительно шли. Антонина, явно любуясь собой, продолжила сборы. Это ощущалось в каждом движении, во взглядах, украдкой бросаемых на зеркало, в жеманном поправлении "плохо уложенных" волос.
Радость, с которой уезжала дочь, расстраивала Матрену.
Антонина недовольно поинтересовалась:
- Мам, ну в чем дело?
- Все хорошо, - спокойно отозвалась женщина.
- Я же чувствую, тебе что-то не нравится! - продолжала допытываться девушка. "Обязательно должна испортить настроение", - с неприязнью подумала она.
- Что мне может, по-твоему, не нравиться?
- Не знаю. Ты расстроилась из-за бус? - высказала предположение Антонина.
- Даже в мыслях не было!
- Мам, ты на меня так смотрела… - Девушка попыталась подобрать слова. - Словно на чужую.
- Доченька, Бог с тобой! О чем ты говоришь?! - постаралась успокоить ее мать.
Да, Матрене приходилось признать, между ними всегда стояла стена взаимонепонимания. Попытки выяснения отношений сводились неизменно к одному и тому же ответу: "Ну вот, опять! Как мне надоели ваши нравоучения!" Дочь жила своей жизнью, в которой родителям места не находилось. Сегодня от Тониного ликования, в предвкушении полного освобождения, Матрене сделалось не по себе. Горькие слова едва не сорвались с губ: "Где же твое сердце, доченька? Где твоя любовь, привязанность, забота?! Разве мы с отцом тебя мало любили?!" Вспомнилась покойная бабушка с ужасным предсказанием: "Ты горько пожалеешь о том, что она появилась на свет". Женщина подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Во дворе детишки собирали букеты из кленовых листьев. Матрена улыбнулась. В детстве они любили в них закапываться. Если бы время могло пойти вспять! За семнадцать лет город так и не сделался им родным. Муж никогда не жаловался на переезд, но, при каждом удобном случае, пускался в долгие счастливые воспоминания.
- Мотенька, а ты помнишь? - то и дело обращался он к жене, радуясь, словно ребенок, ее ответам.
Матрена выросла в семье тетки по отцовской линии. Тетя Глаша имела четверых своих детей, троих сыновей и младшенькую дочку, любимицу Оленьку. Весь дом держался на тетиных плечах. За какую бы работу она ни бралась, пекла ли хлеб, доила корову, заготавливала сено или мыла полы, все у нее получалось красиво, сноровисто, с завораживающей легкостью. Тетя Глаша подходила под тот тип настоящей русской крестьянки, которая "коня на скаку остановит, в горящую избу войдет": крепкая, широкобедрая, но, несмотря на крупные формы, замечательно пропорциональная, с большими добрыми серыми глазами, милым, всегда усталым лицом, гладкими русыми волосами, неизменно забранными под платок, и крупными, натруженными руками с выступившими венами, старательно прикрываемыми фартуком "на людях". Отзывчивая к чужой беде, племянницу она никогда не обижала, наоборот, жалела, называя сиротинушкой. Расчувствовавшись, тетя Глаша прижимала девочку к пышной, теплой груди и ласково гладила по худеньким плечикам. Иногда, ложась спать, дети слышали, как их отец, Матренин дядя, ругался с женой, попрекая лишней нахлебницей. Тогда Мотя беззвучно плакала от горького ощущения своего сиротства, а сестренка Оля, по-взрослому вздыхая, убирала с ее лица мокрые волосы.