Сам Крестный считал стрельбу на вокзале чистой случайностью, никак не связанной с ликвидацией Кроносова. Он предпочитал считать именно так, потому что просто не хотел, не мог допустить иной возможности. О том, что заказ идет через него, знали только сами заказчики, а их Крестный никогда не считал серьезной силой в своей игре: слишком несамостоятельны и слабовольны. Они имели деньги, имели возможность их иметь, но для таких дел им нужен был он, Крестный. Он это прекрасно понимал и, завершив "обязательную программу", позволял себе "вольные упражнения", тасуя интересы людей, с которыми он сталкивался, наподобие колоды карт - так, как хотелось ему. В любой ситуации он имел пару тузов в руках.
Крестному нужен был Иван. Иван для него был не просто последним козырем. И даже не главным козырем. Скорее, неким неожиданным и неотразимым аргументом, всегда разрешающим ситуацию в его пользу... Иван никогда не бывал тривиален в своих действиях, за исключением тех случаев, когда от него уже ждали оригинального решения и готовились к этому. Тогда Иван принимал самое банальное из решений, и это становилось громом среди ясного неба для всех его противников... Иван был не ферзем, а пешкой, но пешкой, дошедшей до восьмой горизонтали и готовой в любую секунду заменить собой ферзя. Или любую другую фигуру. В этом и состояла его главная ценность - быть никем, но обладать способностью стать кем угодно. Это лучше, чем быть ферзем...
Сама по себе попытка убрать Ивана не явилась неожиданностью. Такие попытки предпринимались и раньше. Понятно, они всегда заканчивались неудачей. Однако сам факт покушения каждый раз ставил Крестного в тупик - кому и откуда удавалось выяснить, что Иван находится в Москве? Но если имелась связь между покушением на Ивана и смертью Кроносова, то все выходило вообще из рук вон плохо. Поскольку это могло означать только одно: кто-то начал самостоятельную игру на том уровне, откуда Крестный получал заказы. Игру, правил которой Крестный еще не знал. И это очень сильно его беспокоило - до нервного тика в левой брови.
Вчера, когда Иван позвонил среди ночи и по телефону открытым текстом начал выяснять, проверял ли Крестный свой личный состав и явился ли на вечернюю проверку лысый ублюдок, которого он, Крестный, отправил сторожить Павелецкий вокзал, Крестный быстро уловил, что с Иваном не все в порядке.
- Ваня, как ты, сынок? - спросил он, очень надеясь, что Иван поймет, о чем его спрашивают.
Иван понял и ответил так, чтобы Крестный в свою очередь тоже кое-что понял:
- Кайф ловлю...
И опять понес какую-то пургу про лысого ублюдка, расшвырявшего свои мозги по мраморному полу вокзала.
Крестному стало ясно: Кроносова Иван убрал. Но, видимо, сам он при этом чудом избежал смерти. Впрочем, такие чудеса с ним уже бывали, и не раз. Но еще ни разу не бывало такого, чтобы Иван заподозрил Крестного в намерении его убрать...
***
Позвонив Крестному, Иван немного успокоился. Ощущение опасности переместилось из правого полушария в левое, потеряло конкретность, просто слилось с прочими привычными условиями его существования, став такой же абстракцией, какой был для него, например, Уголовный кодекс, о существовании УК он, конечно, знал, но еще ни разу не испытал реального столкновения с ним. Он, собственно, звонил Крестному затем, чтобы проверить реакцию того на сообщение о стрельбе на вокзале.
Нет, он не верил, что Крестный имеет отношение к происшествию на Павелецком. И, поговорив с ним по телефону, только лишний раз убедился в этом. Конечно, до конца он Крестному не доверял. Он и самому себе иной раз не доверял, прислушивался порой к своим мыслям, как когда-то - к шорохам ветреной чеченской ночи, готовым обернуться и выстрелом, и удавкой, и залпом огнемета.
Иван слишком хорошо знал цену того состояния обманчивой эйфории, того сладкого забытья, в которое впадает мозг, утомленный многочасовым напряжением. Однажды была с ним минута слабости, когда он, послав всю эту войну к чертям собачьим, на секунду, как ему тогда показалось, привалился спиной к скале и прикрыл глаза, сразу же погрузившись, как в какой-то колышущийся туман, в бездну забвения... Минута слабости превратилась в годы и годы терпения. Единственным смыслом его существования на долгое время стало вытерпеть боль и выжить. Выжить, убивая других. Это было условием задачи, которую поставила перед ним сама судьба. Убивая, но не превращаясь в убийцу, каждый его соперник всегда имел точно столько же шансов, сколько и он, победить, а значит, убить Ивана. Иван был бойцом, гладиатором, а не убийцей.
Он тогда очнулся от боли в запястьях, скрученных колючей проволокой, и от бьющей в нос сладковатой трупной вони. Иван лежал, уткнувшись лицом в собачий, как ему показалось, труп, на земляном полу какого-то подвала. Застонав, он привлек внимание черного, словно углекоп, чеченца, покуривавшего, сидя у стены. Увидев, что Иван очнулся, чеченец встал, за шиворот приподнял его с земли и заглянул в глаза.
- Ты жив, русский собака? Ты пожалеешь, что ты жив...
Сильно дернув Ивана за воротник, он посадил непослушное Иваново тело у своих ног.
- Ты хорошо нюхал это? Это пахнет твой жизнь! - Чеченец нагнул его голову...
Иван увидел то, что он принимал за труп собаки, а на самом деле было куском человеческого мяса. Разодранная грудная клетка белела уже обнажившимися от сгнившего мяса ребрами. Если бы не обрубок шеи и не остатки руки, оторванной по локоть, невозможно было бы признать в этих гниющих останках тело человека. Он разглядел даже червей, в изобилии копошившихся под обломками ребер. Чеченец пнул груду мяса ногой. В ноздри Ивану ударил тошнотворный запах гнили, его замутило.
- Открой глаза, русский билять! - заорал чеченец. - Ты будешь есть этот падаль! Этот русский падаль! И ты сам будешь падаль! Падаль! Падаль!
С каждым словом чеченец бил Ивана лицом о человеческий остов, разбивая в кровь его губы, нос и брови. Иван успел заметить, как струйка крови с его лица потекла вниз, окрасила кости, закапала с них на белых червей, превращая их в красные копошащиеся обрубки. Потом он потерял сознание...
...Иван мотнул головой - копошащиеся перед глазами красные от крови черви исчезли.
Он не позволял себе вспоминать Чечню: она ампутировала ему душу аккуратнее, чище, увереннее, чем скальпель хирурга-профессионала самой высокой квалификации... Чечня была тем "хирургом", который "избавлял" от души напрочь, - оставалось только ровное, гладкое место с таким же пушком волос, какой покрывал все остальное тело. Как будто ее никогда и не было.
"Хирург милостью Божьей", - пришло вдруг ему в голову. Но он нисколько не смутился внутренней противоречивостью этой фразы и всего хода своих мыслей. Божий дар - душа - не казался ему милостью. Источник страданий, боли, ужаса, ненависти к самому себе и ко всему миру - вот что такое была душа. Милостью было избавление от души. Душу Иван принес в жертву Великой Смерти. Это, собственно, и помогло ему выжить. И только это. Ладно, хватит воспоминаний...
Раз Крестный здесь ни при чем, тогда кто заказчик? Кому понадобилась моя жизнь?