Гарриман и Бивербрук молчали, так как не могли решить, что следовало бы в данном случае сказать. Произнести какие-то общие фразы сочувствия? Выразить надежду на лучшее будущее? Попытаться как-то ободрить Сталина?
Но у каждого из них сложилось за эти дни достаточно определенное мнение о характере Сталина, и они понимали, что любые слова сочувствия были бы сейчас неуместны.
– И последнее, – проговорил наконец Сталин. – Не считаете ли вы целесообразным обсудить в ближайшем будущем вопрос, как заставить Германию возместить все те огромные потери, которые понесли страны, подвергшиеся немецкой агрессии?
Гарриман попросил Литвинова повторить перевод.
Но все было правильно. Литвинов и в первый раз перевел слова Сталина совершенно точно.
– Вы имеете в виду… послевоенное время? – с явным удивлением переспросил Бивербрук.
– Вот именно, – кивнул Сталин.
– Но… не кажется ли вам, – не скрывая недоумения, воскликнул Гарриман, – что сначала надо все же выиграть войну.
– Вы сомневаетесь в том, что мы ее выиграем? – глядя в упор на Гарримана, произнес Сталин. – Я – нет.
Когда иностранцы ушли, Сталин вызвал Поскребышева и спросил, кто, кроме Еременко, звонил ему в последние полтора часа. Поскребышев положил на письменный стол листок бумаги с напечатанными на машинке фамилиями и указанием точного времени каждого телефонного звонка.
Сталин взял из пластмассового стаканчика один из синих, остро отточенных карандашей и стал отмечать, с кем его надо соединить немедленно.
Дойдя до конца длинного списка людей, с которыми он встречался или говорил по телефону почти ежедневно, Сталин увидел незнакомую фамилию: «Баканидзе». На мгновение его карандаш застыл в воздухе. Сталин поднял голову, отрывисто спросил:
– Кто такой? – И поставил против фамилии Баканидзе жирный знак вопроса.
– Утверждает, что знаком с вами… Я подумал…
– Плохо подумал, – обрывая его, буркнул Сталин и, резким движением карандаша перечеркнув ничего не говорившую ему фамилию, протянул список Поскребышеву. – Вызывай людей. Шапошникова и Василевского ко мне, затем Воронова, Еременко, Конева и Буденного – к телефону. Потом – всех остальных.
Поскребышев взял список и ушел.
«Баканидзе… – мысленно повторил Сталин. – Кто такой Баканидзе?..»
Через секунду он перестал думать о нем.
…Немногим более суток спустя после того, как танки Гудериана нанесли удар по левому крылу Брянского фронта в районе Шостки, основные силы немецкой группы армий «Центр» перешли в наступление против войск Западного и Резервного фронтов. Это произошло второго октября на рассвете.
Третьего октября пал Орел и, таким образом, Брянский фронт оказался рассеченным. Создалось угрожающее положение на Тульском направлении.
А четвертого октября Сталин прочел перевод речи Гитлера по радио, в которой Германия и весь мир извещались, что на Восточном фронте началось «последнее, решающее наступление», что Красная Армия «разбита и уже больше не восстановит своих сил».
Перед Сталиным встал вопрос: блефует ли Гитлер? О том, что Красная Армия разбита, фюрер заявлял уже не раз: и перед тем, как потерял десятки тысяч солдат в Смоленской битве, и перед неудавшимся штурмом Ленинграда. Это стало для Гитлера привычкой, гипнотической фразой, рассчитанной на сиюминутный эффект. И кроме того, почти все более или менее крупные операции на Восточном фронте он неизменно объявлял «последними» и «решающими».