Что же помогает этому человеку, которого одни считают гением всех времен и народов, другие – жестоким и коварным восточным деспотом, что помогает ему сохранять самообладание?
– Господин Сталин, – сказал Гарриман, – целью нашего приезда являются, как вы знаете, переговоры о дальнейшей помощи Советской России со стороны Англии и Соединенных Штатов Америки. Мой друг Бивербрук представляет здесь премьер-министра Великобритании, я – президента Рузвельта. Мы готовы приступить к конкретным переговорам в любой момент, когда вы пожелаете. Однако – я беру на себя смелость сказать это и от имени лорда Бивербрука – мы были бы очень благодарны, если бы вы нашли возможным коротко познакомить нас с положением на фронтах. Не скрою, некоторые иностранные наблюдатели считают ситуацию на советско-германском фронте катастрофической… Но, может быть, они недостаточно осведомлены? – осторожно добавил Гарриман.
Когда Литвинов произнес слово «катастрофической», примерно так же звучащее и по-английски, Гарриман с особой пристальностью посмотрел в лицо Сталину. Но его небольшие, острые карие глаза спокойно встретили взгляд американца. Слегка изогнутые брови не шелохнулись.
– Некоторые иностранные наблюдатели всегда ч-чересчур спешили, предсказывая нам к-катастрофу, – сказал, как обычно слегка заикаясь, до сих пор молча сидевший Молотов.
– Не будем слишком строги к иностранным наблюдателям. Им тоже случается говорить правду, – спокойно произнес Сталин.
Он усмехнулся, его усы чуть приподнялись, на мгновение открыв крепкие, но желтые зубы курильщика.
И Гарриман подумал о том, что спокойствие Сталина даже теперь, когда разговор непосредственно коснулся положения на фронтах, просто необъяснимо.
Сталин вынул из кармана своей наглухо застегнутой серой тужурки с отложным воротником небольшую изогнутую трубку, однако не закурил ее, а положил перед собой на стол.
– Хорошо, – сказал он, – знать о положении на фронте – законное желание наших гостей и союзников. Если говорить коротко, то положение это крайне тяжелое…
Он помолчал и добавил:
– Не исключено, что оно на какое-то время станет еще более напряженным…
«Он говорит так, как лектор или ученый, знакомящий посетителей с проблемами научной лаборатории… – изумленно подумал Гарриман. – Из какого же материала сделан этот непостижимый человек?!»
…Да, Гарриман не знал, что только огромное усилие воли, только десятилетиями выработанная привычка ничем не выдавать владеющих им чувств, только упорное стремление сохранить в глазах каждого человека тот образ, который сложился в представлении миллионов людей, помогали Сталину в эти грозные дни сохранять внешнее спокойствие.
После тех дней смятения, которые он пережил в июне, Сталин будто заковал себя в броню, не позволяя ни словом, ни жестом проявить свое подлинное душевное состояние.
Он понимал, что судьба страны по-прежнему висит на волоске, несмотря на героизм Красной Армии, несмотря на то, что советский народ уже заплатил кровью и за вину Истории, давшей ему столь мало времени для мирного строительства, и за его личный, Сталина, просчет в определении вероятного срока начала войны.
Уже сотни тысяч вражеских трупов устилали вспаханные авиабомбами и артиллерийскими снарядами пространства Прибалтики, Белоруссии, Украины, но немецкая армия все еще оставалась огромной силой, грозящей самому существованию Советского государства.
От льдов Арктики до Черного моря война палила огнем пожарищ, рушила города, сжигала села.