— Я расследую это дело, — сказал Дэнни, — и решил сам приготовить тело к вскрытию. Я этому обучен. Я сказал Ральфи, будто вы дали добро.
— Апшо, убирайтесь отсюда!
— С Новым годом, — сказал Дэнни.
— Эт-то п-правда, док, — бормотал Карти. — Чтоб мне сгинуть, если я вру!
Дэнни упаковал свой чемоданчик, думая, что делать дальше: заняться обходом Аллегро-стрит или отправиться домой и завалиться спать. Перед сном он будет думать о Кэти Хадженс, Бадди Джастроу, о доме на проселочной дороге в округе Керн… Уже на выходе он обернулся. Ральф Карти делился взяткой с доктором в карнавальной шляпе, украшенной фальшивыми самоцветами.
— Как сказать по-английски «роткопф»? Рыжая? Кляйне роткопф шайсер штуппер…
— Говори по-английски, черт тебя побери! Брось ты эти штучки!
Селеста рассмеялась. Этот наигранно веселый смешок, перебивающий ее болтовню на чужом языке, он терпеть не мог.
— Дашь ты мне поговорить с сыном или нет! Молчание, потом обычная привычная декларация Селесты Гейштке Консидайн:
— Это не твой сын, Малкольм. Его отцом был Ян Гейштке, и Стефан знает это. Ты мой благодетель и муж, а мальчику одиннадцать лет, и он должен знать, что его родное — это не американише полицейский тон, не бейсбол, не…
— Дай мне сына, черт тебя дери!
Селеста тихо засмеялась. Один — ноль в ее пользу: он снова сорвался на приказной, «полицейский» тон. В трубке было слышно, как Селеста воркующим голоском ласково подзывает Стефана по-чешски. И вот он мальчик — как раз посреди между ними, и не его, и не ее:
— Папа, Малкольм?
— А га. С Новым годом!
— Мы смотрели салют. Поднялись на крышу ~ и были под зон… зонн…
— Вы держали зонтики?
— Да. Мы видели, как мэрия вдруг вся осветился, а потом салют, а потом они… залопались?
— Затрещали, Стефан, — поправил мальчика Мал. — За-тре-ща-ли. Лопнуть — это другое, это когда надутый шар проткнешь.
— За-тре-ска-ли? — Стефан пытался произнести новое для него слово.
— Ща-ща, затрещали. Мы займемся с тобой языком, когда я приду, и потом, может быть, съездим в парк Уэстлейк, будем уток кормить.