Голову осужденного клали в выемку на плахе, затем палач выбивал штырь, удерживавший тяжелое лезвие. Лезвие опускалось по раме высотою с церковную дверь и легко обезглавливало человека, словно нож мясника.
Было в Галифаксе, однако, следующее условие: если между тем, как выбивался штырь и опускалось лезвие, осужденный успевал вскочить на ноги, сбежать с холма и переплыть реку, а палачу не удавалось его схватить, то осужденного отпускали на волю. Но за все время, что орудие стояло в Галифаксе, такого не случилось ни разу.
Он (не его слуга, а он сам) сидит в своей комнате невдалеке от моря в Бристоле и читает это. С годами он постарел; пожалуй, можно было бы сказать, что он уже старик. Кожа на лице, ставшая почти черной от тропического солнца, пока он не догадался сделать зонтик из веток пальмы или сабаля, чтобы
укрываться в тени, теперь побледнела, но она все еще грубая, как пергамент; на носу след от ожога, который никак не вылечить.
Зонтик до сих пор с ним, в его комнате, стоит в углу, а вот попугай, с которым он вернулся, умер. Бедный Робин! - кричал попугай со своего места у него на плече, бедный Робинзон Крузо! Кто спасет бедного Робина? Жена не могла выносить причитаний попугая бедный Робин изо дня в день. Я сверну ему шею, говорила она, но у нее не хватало мужества.
Когда он вернулся в Англию со своего острова с попугаем, зонтиком и сундуком, полным сокровищ, то некоторое время тихо жил вместе со своей старой женой в поместье, которое купил в Хантингдоне, ибо теперь он стал богатым человеком, а потом, когда вышла в свет книга о его приключениях, разбогател еще больше. Но после лет, проведенных на острове, а затем в путешествиях со слугой Пятницей (бедный Пятница! - причитает он: "скры-скры", потому что попугай мог произнести только его имя, Пятницы же никогда), жизнь помещика показалась ему тоскливой. И если уж взглянуть правде в глаза, то и семейная жизнь обернулась для него мучительным разочарованием. Он чаще и чаще уходил на конюшню, к своим лошадям, которые, к счастью, не болтали, а, завидя его, лишь тихонько ржали, чтобы дать понять, что узнали хозяина, а потом стояли тихо и спокойно.
Ему казалось теперь, после возвращения с острова, где до появления Пятницы он жил в молчании, что в мире очень много разговоров. В постели, рядом с женой, ему чудилось, что ему на голову сыплется дождь из мелких камешков, бесконечно шуршащий и гремящий, хотя он желал лишь одного уснуть.
Поэтому когда его старая жена приказала долго жить, он носил траур, но не печалился. Похоронив ее и выждав приличествующий срок, он поселился в этой комнате в "Веселом моряке" на бристольском взморье, предоставив сыну управление поместьем в Хантингдоне, а с собою взяв лишь прославивший его зонтик, прикрепленного к жердочке мертвого попугая и несколько необходимых вещей, и с тех пор живет здесь один, днем прогуливается по причалам и набережным и, куря трубку, подолгу глядит на запад в морскую даль, ибо глаз у него все еще остр. Что касается еды, то ему приносят ее в комнату, так как он не любит компании, ибо привык на острове к одиночеству.
Он не читает, он потерял вкус к этому занятию; но описание своих приключений выработало у него привычку писать, времяпрепровождение довольно приятное. Вечерами при свече он вынимает бумаги, затачивает перья и пишет страницу-другую своего слуги, слуги, посылающего отчеты об утках-манках в Линкольншире, об огромном орудии казни в Галифаксе, о том, что человек может избежать смерти, если до того, как на него рухнет ужасное лезвие, он успеет вскочить на ноги и броситься вниз с горы, и о многих других вещах. Из каждого места, где побывал, он посылает свои отчеты, это для него первое дело, вот какой деловой у него слуга.