В своем старом мундире, при ордене, Конан Дойль, став опять на короткий срок солдатом, сжился с армией. Он был на передовой, ходил по окопам. "С фронта трудно писать, - отмечал он. - Известно, что имеются некие вежливые, однако неумолимые джентльмены, которые могут высказать свое мнение, и это повлечет за собой "небольшое упрощение стиля"". Он прекрасно понимал, что, даже если смотреть с оптимистической и благожелательной точки зрения, положение дел гораздо более сурово, чем это изображается в официальных сообщениях. Но сам он преисполнен был воинственного воодушевления, и это по-особому окрашивало в его глазах и армейские будни, и настроение солдат.
Конан Дойль не искал обособленности, не знал внутреннего отъединения. Напротив, писатель постоянно оставался "на улице", на людях. И если он подчас отстаивал некую свою позицию, то опять-таки в пределах общего потока, не сопротивляясь ему. Убеждая отправить его на фронт в возрасте пятидесяти пяти лет, Конан Дойль ссылался, в частности, на то свое преимущество, что у него еще достаточно мощный голос, чтобы увлечь за собой солдат.
"Железный" Киплинг, также склонный мыслить государственно, - и тот предпочитал иногда остаться в стороне. Конан Дойль же все время здесь, "на улице", на людях. Он убеждал и разубеждал в чем-то правительство, спорил с генералами, воевал с судьями, писал в газеты, конфликтовал с собратьями по перу, и, тем не менее, он оставался с ними. В то же время в своих демократических симпатиях Конан Дойль был осторожен, предпочитая не переходить известной грани. Сословный дух жил в нем также неистребимо. Они различались в этом смысле с Уэллсом. Создателю "Машины времени" была свойственна простота обращения, в нем не сквозило и намека на снобизм. "Вы, кажется, играли некогда в крикет в Липхуке?" - спросил он однажды Конан Дойля. Тот отвечал утвердительно. "А не приходилось вам замечать старика, профессионала, содержателя площадки?" Конан Дойль вспомнил и старика. "Это был мой отец", - добавил Уэллс. Конан Дойль был шокирован.
Однако когда речь шла о солдатской или хотя бы спортсменской спайке, тут Конан Дойль оставался "обыкновенным человеком", готовым разделить общую участь.
В нем жил решительный, органичный, проникающий всю его натуру оптимизм, и символично, что после его смерти был найден конверт с записями, где говорилось: "Я не страшусь того зла, которое способен мне причинить человек".
Но, должно быть, испытания военных лет все-таки пошатнули Конан Дойля. Во всяком случае, именно на исходе войны он как бы в поисках выхода из гнетущего настроения обращается к спиритизму. Этот ясный, реальный человек интересуется вдруг такими сочинениями, как книга Мейерса "Человеческая личность и ее дальнейшая жизнь после телесной смерти". Французский биограф Конан Дойля - Пьер Нордон, единственный, кому удалось получить доступ к неопубликованным семейным архивам писателя, называет вопрос, связанный с этой стороной его жизни, "деликатным". Тут в самом деле есть, вероятно, глубоко личные мотивы. Рафаэль Сабатини, автор "Одиссеи капитана Блэда", рассказывал, что, когда у него погиб в автомобильной катастрофе сын, Конан Дойль советовал ему искать утешения в спиритизме.
Личные мотивы, особенно гибель близких людей, повлияли на умонастроение писателя, однако не без воздействия других основательных причин. Конан Дойля тревожило нарастание социальных противоречий и классовых конфликтов, он пережил определенный внутренний кризис, когда почувствовал, что над буржуазным существованием нависла угроза решительных потрясений, а он не видит приемлемого для его убеждений реального выхода. Повышенный интерес к спиритизму связан с этим его состоянием. На это указывают, в частности, и произведения художественной фантастики, написанные Конан Дойлем к концу его жизни.
В 1924 году Конан Дойль издал свои собственные "Воспоминания и приключения". В 1929 году вышла его научно-фантастическая повесть "Маракотова бездна".
В начале 20-х годов Конан Дойль съездил в Австралию, а всего за год до кончины - снова в Южную Африку и Норвегию с лекционным турне. По возвращении из Осло он уже не в силах был добраться домой без посторонней помощи. "Старый конь долго тащил тяжелый воз. Но за ним был хороший уход. Надо, чтобы недель шесть он постоял в конюшне, да еще на шесть месяцев пустить его на траву, и он снова отправится в путь" - так рассуждали у Конан Дойля врачи - "ветеринары", изображенные писателем тут же на картинке. Однако путь "старого коня" непреодолимо шел под уклон. И рисунок - больной в постели - с датой "1930" оказался последним. Конан Дойля в этом году не стало.
Посмертная жизнь "создателя Шерлока Холмса" сложилась в общем столь же удачливо, как быстро и естественно росла прижизненная слава Конан Дойля. Шерлок Холмс и его спутник доктор Уотсон соперничали в популярности среди читателей с персонажами Шекспира и Диккенса. Речь не шла о том, чтобы поставить самого Конан Дойля в один ряд с действительными гигантами английской литературы, но эти два его героя в самом деле казались лицами реальными, убедительно живыми, как мистер Пиквик и Сэм Уэллер. И если англичане хорошо помнят, что Хэмпстедские пруды в Лондоне - это те самые, где члены Пиквикского клуба изучали жизнь колюшки, то не менее прочно сохранились в национальной памяти названия улиц, отелей, связанных с именем Шерлока Холмса и его изысканиями. Показательно, что иногда говорят, будто обстановка кабинета знаменитого сыщика была перенесена с Бейкер-стрит в специальную мемориальную комнату "Клуба Шерлока Холмса" неподалеку от Скотленд-Ярда. Почему же "перенесена"? Разве жил когда-нибудь на Бейкер-стрит Шерлок Холмс? Трудно поверить, что нет. И это - лучшее свидетельство главной удачи писателя в его долгой жизни и деятельности.
Конан Дойль созрел как писатель в пору, когда в Англии развивалось литературное течение, называемое неоромантизмом, то есть романтизмом новым в отличие от романтизма первых десятилетий века, а также в противоположность натурализму и символизму - двум другим течениям, сформировавшимся в последней трети XIX столетия. Р. Л. Стивенсон с его "Островом сокровищ" (1883) - первый и образцовый представитель неоромантизма. Неоромантиком был Конрад и, кроме того, ряд менее значительных писателей, из которых в свое время особенным успехом пользовался Райдер Хаггард, автор романов "Дочь Монтесумы", "Копи царя Соломона" и др.
"Как надоело все расслабленное и как требуется нам нечто сильное и яркое", - говорил Стивенсон, выражая в нескольких словах устремления неоромантиков. Он спорил с упадочными настроениями декадентов, с их унынием, замкнутостью, он протестовал и против убогого бытописательства натуралистов, Сама английская жизнь отличалась в ту эпоху каким-то прозаизмом, бесцветной деловитостью, деляческим практицизмом. Словом, духовным убожеством, от которого приходил в отчаяние Оскар Уайльд, глава декадентской школы в Англии.
"Постоянное понижение личностей, вкуса, тона, пустота интересов, отсутствие энергии… все мельчает, становится дюжинное, рядское, стертое, пожалуй, "добропорядочнее", но пошлее…" - так еще в 50-х годах XIX века наблюдал вместе с историком, экономистом и философом Дж. Ст. Миллем наступление буржуазной "толпы" А. И. Герцен. "Добропорядочность", мы видим, поставлена в кавычки, ибо это всего лишь "добропорядочность" конторской книги, "нравственность" расчета, "честность" купли-продажи, "добротность" ведения дел. К исходу века тот же процесс обострился.
Натурализм следил за этим процессом впрямую, невольно в то же время подчиняясь ему. Факт в протокольно-плоском, а не творчески преобразованном виде давил творческую мысль. Правда, преподносимая этой литературой, была правдой какой-то однобокой и поверхностной тенденции, а не исследованием жизни. Тем не менее, натурализм имел много сторонников. В нем видели литературное соответствие научности, позитивизму, тогда очень широко и сильно влиявшему на умы. Эта литература считалась доступной и нужной демократическому читателю. Вышел, например, роман Джорджа Дугласа "Дом с зелеными ставнями", и Арнольд Беннет, один из крупных английских натуралистов, усиленно советовал Г. Дж. Уэллсу обратить внимание на эту книгу, называя ее "первым реалистическим шотландским романом". "Это не высший класс, - признавал Беннет, - но… ты впервые в жизни увидишь Шотландию". "Чертова серость", - отозвался в ответ Уэллс о "Доме с зелеными ставнями".
Натуралисты считали своей заслугой смелость, с какой они решались нарушать основное правило буржуазной добропорядочности - "книга должна быть написана так, чтобы при чтении ее не пришлось краснеть молоденькой девушке". Характерна была в этом смысле полемика вокруг романа также одного из видных английских натуралистов, талантливого писателя Джорджа Мура "Эстер Уотерс". В этой полемике принял участие и Конан Дойль. Он защищал "Эстер Уотерс", подчеркивая, что литература существует не для одних молоденьких девушек, что писатели решают более "взрослые" задачи. Когда против Джорджа Мура и его книги готова была подняться травля, Конан Дойль отважно вступил в схватку. Он демонстративно хвалил роман, и эта демонстративность чувствуется: Конан Дойль отстаивает право писателя говорить, что он считает нужным, однако в его апологии нет действительно глубокого творческого сочувствия тому, как Джордж Мур это делает. Конан Дойль защитник его, но не соратник.
Неоромантики не разделяли пристрастия натуралистов к бытовой атмосфере, к приземленным героям, "маленьким людям". Они искали красочных героев, необычной обстановки, бурных событий.
Фантазия неоромантиков двигалась в разных направлениях: они звали читателей в прошлое или в далекие земли. Они совсем не обязательно уходили от современности, но представляли ее с неожиданной стороны, вдали от городских будней.