Всего за 109 руб. Купить полную версию
– Нет. На этой стадии игры Наркс ничего не подозревал. Понимаешь, он просто приехал в город на своем большом автомобиле, а Маунтклеменс приказал ему срочно лететь в Нью-Йорк, чтобы встретить там оптового покупателя, который неожиданно прибыл из Монреаля. Маунтклеменс сказал, что только что договорился о деталях сделки от имени Наркса, – таким образом он всегда решал дела Скрано. Наркс понял, что должен быстро вернуться в Нью-Йорк, встретить канадца и продать ему картины Скрано. Это звучало для Наркса достаточно логично. В конце концов, он был "главным" исполнителем в этой операции. Маунтклеменс отдал ему свой билет, поехал с ним в аэропорт и проводил на трехчасовой самолет.
– Каким образом имя Маунтклеменса оказалось в списке пассажиров?
– По словам Наркса, они приехали в аэропорт точно ко времени вылета, и Маунтклеменс сказал, что не стоит суетиться и обменивать билет на имя Наркса. Он сказал: "Иди прямо к воротам и зарегистрируйся". А затем он заявил, что решил выехать немедленно на машине Наркса, заночевать в Питсбурге и прибыть в Нью-Йорк в четверг утром.
– Я могу предположить, что ему помешало, – сказал Квиллер.
– Покупатель из Монреаля был помешан на этих треугольниках. Он хотел получить все, что можно. Наркс позвонил Эрлу Ламбрету и попросил его отправить грузовым самолетом все старые картины, которые еще не были проданы, – продолжал Кендал.
– Это был как раз тот телефонный звонок, который подслушала Зоя.
– Ламбрет предложил послать их машиной, но Наркс сказал, что машина с Маунтклеменсом уже на полпути в Питсбург. Ламбрет возразил, что машина по-прежнему здесь, припаркована в аллее за галереей.
– Итак, Наркс почувствовал неладное.
– Нет, пока не услышал об убийстве Ламбрета. Тогда он понял, что Маунтклеменс лгал, и решил нажиться на этом. В любом случае он ненавидел Маунтклеменса, потому что чувствовал себя пешкой – роботом, вынужденным исполнять приказы важной шишки. Как только появилась возможность отомстить, он решил потребовать изрядный куш из тех денег, которые Маунтклеменс нагреб от продажи картин Скрано.
– Глупо было со стороны Наркса надеяться, что он сможет шантажировать такого ловкого дельца, как Маунти, – вставил Одд.
– Итак, Маунтклеменс ждал его во дворике, – продолжал Кендал. – Но Наркс прыгнул и отобрал нож.
– Он сказал, зачем вернулся туда?
– Главным образом для того, чтобы забрать картины, которые он подписывал собственным именем. Он боялся, что это может навести полицию на след. Несколько картин Скрано он тоже забрал, а потом вернулся, чтобы взять остальные, и столкнулся с Квиллом и с этим котом.
– Что станет с ценами на картины Скрано, когда вся эта история всплывет? Многие покупатели выбросятся из окна, – заметил Арчи.
– Хотите, я вам кое-что объясню? – вмешался Квиллер. – За последние несколько недель я перевидал огромное количество картин, но, если бы у меня были свободные деньги, я обязательно купил бы прекрасные серые и белые треугольники Скрано.
– Парень, да ты с ума сошел! – вскричал Одд.
– Кстати, чуть не забыл, – сказал Кендал, – эти треугольники были совместной работой. Рисовал их Наркс, но идея принадлежала Маунтклеменсу.
– Очень разумно, – согласился Квиллер.
– Маунтклеменс потерял руку и не мог рисовать, а Наркс владел отличной техникой, но не имел творческого воображения. Хитро!
– Могу поспорить, что многие художники имеют духовных наставников, – сказал Одд.
– Давайте выпьем еще по стакану томатного сока, – предложил Арчи.
– Нет, спасибо, – отказался Квиллер. – Я ужинаю с Зоей Ламбрет, нужно еще заехать домой и сменить рубашку.
– Пока ты еще не уехал, – сказал Одд, – я хотел бы рассказать кое-что об этой сварщице и объяснить, почему до сих пор не сфотографировал ее.
– Слушаю.
– Я поехал в школу, но ее там не оказалось. Она сидит дома, потому что у нее воспалены руки.
– Что с ней случилось?
– Помнишь этого парня, который упал и разбился? Батчи пыталась спасти его, но ей на руки упала эта железная штука и повредила запястья. Она вернется на этой неделе, и я сделаю несколько фотографий.
– Сделай их хорошо, – попросил Квиллер. – Приукрась достоинства этой женщины, если сможешь.
Когда Квиллер приехал домой, чтобы покормить кота, он обнаружил Коко распростертым на ковре в гостиной и увлеченным своим туалетом.
– Готовишься к ужину? – спросил Квиллер.
Розовый язык двигался по белой груди, коричневым лапам и желтовато-коричневым бокам. Влажные подушечки лап протирали бархатные коричневые уши. Блестящий коричневый хвост был зажат между передними лапами, и кот тщательно его облизывал. Коко выглядел вполне обычным котом, а вовсе не сверхъестественным созданием, которое читает мысли, угадывает будущее, обнюхивает то, чего не видит, и чует то, чего не может унюхать.
– Мне следовало бы написать статью о тебе, Коко, и назвать ее "Кот-сыщик находит ключ к загадке двух убийств". Ты был прав, а я ошибался. Никто не похищал золотой кинжал. Маунтклеменс не улетал на трехчасовом самолете. Батчи не совершала преступлений. Нино не был убит. И Зоя не лгала мне.
Коко продолжал вылизывать хвост.
– Но у меня еще множество вопросов, на которые я не знаю ответа. Зачем ты привел меня в кладовку наверху? Для того чтобы найти эту Мятную Мышь или помочь мне обнаружить обезьяну Гиротто?
Зачем ты привлек мое внимание к подставке для ножей в пятницу ночью? Ты хотел, чтобы я заметил, что там одного не хватает? Или всего лишь предлагал нарезать для тебя немного мяса?
А почему ты так настаивал, чтобы мы спустились в эту кухню? Ты знал, что Наркс придет?
И что с этим мастихином? Зачем ты пытался спрятать его? Ты догадывался, что может произойти?
Коко продолжал вылизывать хвост.
– И еще одно: когда Оскар Наркс бросился на меня с ножом, ты действительно запаниковал? Или ты пытался спасти мне жизнь?
Коко закончил вылизывать хвост и посмотрел на Квиллера таким взглядом, словно в его небольшой коричневой головке таился ответ на все вопросы мироздания. Потом он свернул свое гибкое тело немыслимым образом, поднял нос, скосил глаза и почесал ухо задней лапой, всем своим видом выражая немой кошачий восторг.
Кот, который играл в слова
Один
С выражением скуки и омерзения, которое подтверждали уныло висящие усы, Джим Квиллер готовил себе холостяцкий завтрак. Горячей водой прямо из-под крана он развел чашку растворимого кофе (плохо размешанная субстанция коричневыми комками всплыла на поверхность). Отрыл пирожок в полной крошек жестянке, откуда уже попахивало плесенью. Потом расстелил бумажную салфетку на столе у окна – городское солнце, просочившееся сквозь смог, высвечивало все убожество меблированной квартиры.
Здесь Квиллер, не чувствуя вкуса, проглотил завтрак, размышляя над своими четырьмя "без".
Он сейчас был без женщины. Ему прислали предупреждение о выселении, и он через три недели окажется без дома. Моль так рьяно пожирала его галстуки, что он очень скоро останется вообще без галстука. И если сегодня он скажет что-нибудь не то главному редактору, то очень даже просто может сделаться без работным. За сорок пять – и безработный. Не очень-то радужная перспектива.
По счастью, он хоть был не без друга. На его обеденном столе – вдоль большого словаря, груды книг в бумажных обертках, трубочной стойки об одной-единственной трубке и жестянки с табаком – растянулся сиамский кот.
Квиллер почесал друга за ушком и сказал:
– Об заклад побьюсь – тебе не разрешалось сидеть на обеденном столе, когда ты жил этажом выше.
Кот по имени Коко удовлетворенно заерзал, выставил вперед усы и сказал:
– ЙЯУ!
Он прожил с репортером шесть месяцев, доставшись ему как часть печального наследства жильца с третьего этажа. Квиллер хорошо его кормил, толково с ним беседовал и вовлекал в игры, которые доставляли незаурядно смышленому коту удовольствие.
Каждое утро Коко захватывал один и тот же угол обеденного стола, располагаясь на нем компактным валиком, – коричневые лапы и хвост тактично подогнуты под бежевое тельце с белой грудкой. В рассеянном солнечном свете глаза Коко ослепительно голубели, а шелковистая шерстка, как и новенькая паучья сеть, затянувшая окно, переливчато и радужно поблескивала.
– Это по твоей милости комната кажется свалкой, – сообщил ему Квиллер.
Коко зажмурился и задышал чаще. При каждом вдохе и выдохе нос его менялся – казался то черно-бархатным, то черно-атласным, то снова бархатным.
Квиллер вновь погрузился в глубокую думу, рассеянно почесывая в усах ручкой чайной ложки. Настал тот самый день, который он самому себе назначил, чтобы предстать перед главным редактором и потребовать, чтобы его перевели в другой отдел. Это был рискованный шаг. "Дневной прибой" славился как прочный корабль. Перси проповедовал слаженную работу, единый дух, общую нерушимую дисциплину. Плечом к плечу, играючи, один за всех. Наши не спрашивают – почему. Тянем-потянем – вытянули! Нас, избранных, не много!
– Вот оно как, – доложил Квиллер коту. – Если я вломлюсь в кабинет Перси и решительно потребую поменять мне задание, то, вероятно, вылечу на улицу. Излюбленный его аргумент. А я не могу себе позволить стать безработным – во всяком случае сейчас, пока не подсобрал деньжонок.
Коко ловил каждое слово.
– В худшем случае я, пожалуй, могу получить работу в "Утренней зыби", но мне тошно работать на эту скучную простыню.
Глаза Коко были огромны и полны понимания.
– ЙЯУ, – мягко сказал он.