Всего за 109 руб. Купить полную версию
– Спасибо. Буду рад сделать это, – сказал Квиллер, – но как-нибудь потом. Сегодня меня интересует флорентийское искусство. Особенно гравированный золотой кинжал, приписываемый Бенвенуто Челлини. К сожалению, я не могу его найти.
Смит сделал пренебрежительный жест:
– Каталог чрезмерно оптимистичен. Очень мало работ Челлини дошло до нас, но супругам Даксбери нравится думать, что они купили Челлини, и мы потакаем им.
– Я хочу видеть кинжал независимо от того, кто его сделал, – настаивал Квиллер. – Не будете ли вы так добры пойти со мной и показать его?
Хранитель музея откинулся назад и вскинул руки вверх:
– Хорошо, ваша взяла. Кинжал временно отсутствует, но мы не хотим огласки по этому поводу. Это могло бы спровоцировать волну краж, такие вещи случаются.
Он не предложил репортеру сесть.
– Сколько он стоит?
– Мы предпочитаем не разглашать этого.
– Однако музей городской, – сказал Квиллер, – и общественность имеет право кое-что знать. Возможно, это будет способствовать возвращению кинжала в музей. Вы уведомили полицию?
– Если бы мы вызывали полицию и ставили в известность газетчиков всякий раз, когда пропадает какая-нибудь мелочь, мы прослыли бы самыми надоедливыми людьми в мире.
– Когда вы заметили его отсутствие?
Смит заколебался:
– Об этом доложил один из охранников неделю назад.
– И вы ничего не предприняли?
– О пропаже доложили мистеру Фархору, но он, как вы знаете, часто уезжает и занят другими делами.
– В какое время охранник заметил пропажу кинжала?
– Утром, когда он делал первую проверку по описи.
– Как часто он делает такие проверки?
– Несколько раз в день.
– И когда он делал предыдущую проверку, кинжал находился в футляре?
– Да.
– Когда он видел кинжал в последний раз?
– Накануне вечером, перед закрытием.
– Итак, он исчез ночью.
– Видимо, так. – Джон Смит замолчал, было видно, что отвечает он неохотно.
– Были ли признаки того, что ночью кто-то проник в музей?
– Нет.
Квиллер воодушевился:
– Иными словами, это была "внутренняя" работа. Как он был извлечен из футляра? Футляр сломан?
– Нет. Витрина была аккуратно снята и возвращена на место.
– Что представляет собой витрина?
– Стеклянный купол, который защищает предметы на пьедестале.
– Были ли другие предметы под этим же куполом?
– Да.
– Но их не тронули?
– Совершенно верно.
– Как вы снимаете эти купола? Я осматривал их, но не смог догадаться.
– Купол опускают на пьедестал, совмещают с багетом и прикрепляют к нему скрытыми винтами.
– Другими словами, для того чтобы извлечь кинжал, нужно было знать этот секрет. И все произошло в часы, когда музей был закрыт. Так вы не согласны, что это похоже на "внутреннюю" работу?
– Мне не нравится выражение "внутренняя работа", мистер Квиллер, – сказал хранитель. – Вы, репортеры, бываете на редкость несносны, в чем мы, к несчастью, в нашем музее не так давно убедились. Я запрещаю вам что-либо публиковать об этом инциденте без разрешения мистера Фархора.
– Не вам указывать, что публиковать в газете, а что нет, – сказал Квиллер, сохраняя хладнокровие.
– Если этот материал появится, – сказал Смит, – мы будем вынуждены сделать вывод, что "Дневной прибой" безответственная, падкая на сенсации газета. Во-первых, вы распространите ложную информацию, во-вторых, вы спровоцируете эпидемию краж, в-третьих, вы можете помешать возвращению кинжала, если он действительно был украден.
– Я оставлю это на усмотрение моего редактора. Кстати, когда Фархор уйдет в отставку, вы займете его место?
– Его преемник еще не назначен, – ответил Смит, и его желтоватая кожа приобрела цвет пергамента.
Квиллер решил поужинать в кафе "Художник и Натурщица" – уютном погребке в стороне от людских глаз, посещаемом преимущественно людьми от искусства.
Музыка была классическая, меню – французское, на стенах висели картины. Они были абсолютно неразличимы в искусно сгущенном полумраке кафе, и даже в еду, подаваемую в глиняной посуде небольшими порциями, было трудно попасть вилкой с первого раза.
В этой атмосфере было удобнее беседовать и держаться за руки, чем есть, и Квиллер пожалел себя, когда осознал, что только он ужинает в одиночестве. Он подумал, что лучше было бы остаться дома, делить ломтик мясного рулета с Коко и играть в "воробья". Потом он с грустью вспомнил, что Коко покинул его.
Он заказал ragôut de boeuf и предался размышлениям о золотом кинжале. Смит был скрытен. Он определенно лгал в начале беседы. Даже девушка в гардеробе пыталась удержать Квиллера от посещения Флорентийского зала. Кто здесь кого покрывал?
Если кинжал был украден, почему вор выбрал именно его из всей коллекции итальянского ренессанса? Зачем красть оружие? Почему не кубок или бокал?
Этот кинжал – не безделушка, которую мелкий воришка мог бы продать на базаре. А профессиональные воры – великие мастера своего дела – не ограничились бы только им. Может, кто-то жаждал обладать золотым кинжалом из-за его красоты?
Это была скорее поэтическая мысль, и Квиллер свалил ее появление на романтическую атмосферу ресторана.
Потом его мысли приняли более приятное направление. Он стал соображать, когда будет удобно пригласить на ужин Зою. Вдова, которая не признавала похорон и носила пурпурные шелковые брюки в качестве траурного наряда, очевидно, не придерживалась условностей.
Парочки вокруг него щебетали и смеялись. Неожиданно он понял, что заливистый звонкий смех одной из женщин знаком ему. Очевидно, Сэнди Галопей решила поразвлечься за ужином, пока ее муж все еще в Дании.
Когда Квиллер выходил из ресторана, он взглянул украдкой на стол Сэнди и на темноволосую голову, склоненную к ней. Это был Джон Смит.
Квиллер сунул руки в карманы пальто и прошел пешком несколько кварталов до Пенниманской школы. Его мысли метались от кинжала Челлини к хитрым глазам Джона Смита, к соглашательнице Сэнди, к Кэлу Галопею в Дании, к угрюмому слуге Галопеев Тому, к подружке Тома, работающей в гардеробе музея, и назад к кинжалу. Такая мысленная карусель вызвала у Квиллера легкое головокружение, и он решил больше об этом не задумываться. В конце концов, не его это дело. Так же, как и убийство Эрла Ламбрета. Пусть полиция разбирается сама.
В Пенниманской школе Квиллер был сбит с толку другими загадками. Вернисаж проходил в комнате, полной людей, вещей, звуков и запахов, которые, казалось, не имели ни цели, ни плана, ни сути.
Школа щедро финансировалась (миссис Даксбери носила до замужества фамилию Пенниман) и имела впечатляющую скульптурную мастерскую. Маунтклеменс в одном из своих очерков охарактеризовал ее следующим образом: "Большая, как конюшня, и художественно продуктивная, как стог сена". Эта скульптурная мастерская была основной достопримечательностью, за посещение которой учащиеся платили доллар, а обычная публика – три. Доходы шли в школьный фонд. Огромная комната была погружена в темноту, лучи света падали только на северную стену из матового стекла и высокий потолок с поперечными балками.
Наверху были также выстроены временные подмостки.
Внизу, на бетонном полу, люди разных возрастов стояли группами или прогуливались среди огромных груд картона, которые делали комнату похожей на лабиринт. Эти картонные башни, расписанные кричащими красками, были необдуманно высокими и грозили свалиться на голову при малейшем прикосновении к ним.
Другая опасность исходила сверху. С подмостков на невидимой нити свисал меч, а также гроздья воздушных шаров, связки красных яблок, желтые пластмассовые ведра, наполненные неизвестно чем. Из садового шланга изредка капала вода. На веревочном канате висела голая девушка с длинными зелеными волосами, которая разбрызгивала дешевые духи из пистолета, предназначенного для травли насекомых. И в центре подмостков, подобно злому богу на троне, находился Предмет № 36 со своими вертящимися глазами.
Квиллер заметил, что Предмет оброс новыми деталями: на нем появилась корона из дверных ручек, символ смерти у Нино.
Вскоре комнату наполнили всхлипывания электронной музыки, и в ее ритме огоньки на стенах начали с головокружительной скоростью перемещаться по потолку, изредка замирая на задранных вверх лицах.
Во время одной из вспышек света Квиллер узнал мистера и миссис Франц Бахвайтер, чьи одежды напоминали крестьянские платья, которые были на них на вечере в день Святого Валентина. Бахвайтеры тут же узнали его усы.
– Когда начнется вернисаж? – спросил Квиллер.
– Он уже начался, – ответила миссис Бахвайтер.
– Вы имеете в виду, что то, что здесь происходит, и есть вернисаж?
– Дальше будет еще много всего, – успокоила она.
– Что тут нужно делать?
– Вы можете стоять спокойно и позволять случаться чему-то, – ответила миссис Бахвайтер, – или вы можете заставить что-то случиться, в зависимости от вашей жизненной философии. Я, возможно, толкну одну из этих картонных башен, а Франц всего лишь подождет, пока она на него упадет.
– Я всего лишь подожду, пока она упадет на меня, – повторил Франц Бахвайтер.
По мере того как прибывали новые посетители, толпа расступалась, давая им место. Одни были неестественно серьезными, другие развлекались, третьи маскировали свой дискомфорт бравадой.
– Вам нравится все это? – спросил Квиллер Бахвайтеров, пока они вместе бесцельно бродили по лабиринту.