Марк-Июний, промочив и запачкав себе свои новые сандалии, был очень доволен, когда — выбрался, наконец, в более сухую местность. Здесь было и более разнообразия в народной жизни. Мелкие ремесленники занимались своим делом по большей части на улице перед входом в свои темные логовища. На порогах домов, а то и на вынесенных на тротуар стульях сидели женщины с рукодельем, болтая с соседками. Тут молодая девушка, не стесняясь прохожих, заплетала свои пышные косы и, кокетливо сверкая своими черными глазами, перебрасывалась шутками с остановившимся перед нею молодым парнем. Там почтенная матрона усердно искала чего-то в голове своего полунагого ребенка.
— Ну, что? Каков теперешний народ наш, а?
— Народ как будто все тот же милый, добродушный, беспечный, — отозвался помпеец, — Но эта беднота, эта грязь!..
— Грязь — родная сестра бедноты. Naturalia non sunt turpia (естественное не постыдно). А вот и наш народный рынок.
— Великие боги!
То, что представилось здесь глазам Марка-Июния, действительно, могло озадачить, ошеломить свежего человека. Вся площадь кругом кишела самым серым людом, одетым крайне бедно, неряшливо, а то и просто в лохмотья.
Глава восьмая. Последние слова цивилизации
Репортер, действительно, уже поджидал их при самом входе в галерею Умберто.
— Наконец-то! — воскликнул он. — А эти господа уже напали на наш след!
— Ваши коллеги? — спросил Скарамуцциа.
— Да. Они сидят уже в ресторане.
— Так не убраться ли нам сейчас в какой-нибудь другой ресторан?
— Ни к чему не послужит: вон, видите, один соглядатаем издали наблюдает за нами. И я буду держать их в почтительном отдалении.
Они вошли в ресторан.
— Garzone (человек)! — повелительно крикнул Баланцони.
Расторопный гарсоне отодвинул для каждого из них стул около небольшого углового стола, уставленного уже целой батареей вин и серебряным холодильником с тремя бутылками шампанского, а затем упорхнул за кушаньем.
В ожидании Баланцони навел разговор на великое значение печати.
— А сам ты, скажи, в каком роде пишешь? — спросил Марк-Июний. — В идиллическом или сатирическом?
— Как тебе сказать?.. — замялся репортер. — Скорее в сатирическом: я описываю жизнь изо дня в день, как она есть. Я, так сказать, — муравей печати.
— Прости, но я тебя не совсем понимаю.
— Современная печать, видишь ли, или попросту газеты (потому что газеты поглотили теперь весь интерес общества) — это муравейник, где каждый из нас, муравьев, собирает для своих ближних соломинки и зернышки — мельчайшие новости дня со всего света и этими новостями связывает, можно сказать, все человечество в одну родственную семью.