- Вы, наверно, удивлены, - сказал Конрад Дмитриевич с ожесточением, даже не пригласив меня сесть, и я был вынужден сам этим делом распорядиться. - Мое поведение показалось вам противоречивым.
Это был не вопрос, но какая-то реплика от меня все же требовалась, и я, глядя в сторону, пробормотал:
- Отнюдь, Конрад Дмитриевич, отнюдь.
- Кончайте, вы! - с досадой сказал Конрад Д. Коркин. - Я многое пережил, многое передумал. Противоречие есть, Володя, но оно не в поступках, оно во мне самом. Я ужасаюсь пропасти, которая передо мной разверзлась. И вот что я скажу вам, чтобы закончить эту тягостную часть нашего разговора. Простите меня, Володя. Простите - и руку!
Мы поздоровались.
- Я слышал, - продолжал Конрад Дмитриевич, растроганно покашляв, - я слышал, что расчеты ваши не дали искомых результатов. Машина показала, что я прав: все три синусоиды начинаются с момента рождения и начинаются с нуля. Не так ли, Володя?
Увы, все это было чистой правдой. Должно быть, в мои прикидки вкралась какая-то ошибка. Так я Конраду Дмитриевичу и сказал.
- Не огорчайтесь, - участливо глядя на меня, произнес Конрад Д. Коркин и прослезился. - И главное - не сдавайтесь. Скажу вам по секрету: я знаю сам, что никакой нулевой точки там нет. Я принял это в молодости, для удобства подсчетов, потом привык, а позднее уверовал. Но прошлой ночью я понял, что это тупик. Я не имею права мешать вашим поискам. Вы правы, Володя, тысячу раз правы, нет ее там, этой нулевой точки, если она вообще существует. А кстати, где вы ее ищете?
- На шестом месяце развития плода, - сказал я застенчиво. Это было как признание в любви: впервые я высказал вслух то, что составляло мою гордость и мое счастье.
- Смелая мысль, - одобрительно промолвил Конрад Дмитриевич. - Смелая, но спорная. Ну что ж, ищите, дерзайте. И если вам удастся это доказать, клятвенно обещаю: у нашей теории будет двойное имя. Теория Коркина-Лапшина. Звучит, вам не кажется? Жаль, я устал и, по-моему, серьезно болен. А то бы без колебаний пошел к вам в соавторы. Могу ли чем-нибудь вам помочь?
- Командировку в роддом, если можно… - прошептал я, краснея.
- Ну, боже мой, о чем речь? - Конрад Д. Коркин нажал кнопку звонка, и за моей спиной в дверях появилась Марфинька.
- Родная, - сказал ей Коркин, - будь ласка, выпиши Володе командировку. Сейчас он выйдет и все тебе объяснит.
26
Я был потрясен: Конрад Дмитриевич действовал так оперативно, как будто Фарафонов сидел где-то рядом и держал его под непрерывным импульсом. Но это был не импульс: работала необратимость поступка. По-иному Конрад Дмитриевич вести себя уже не мог.
- Но вы имейте в виду, - сказал мне Конрад Дмитриевич, когда Марфинька безмолвно ушла. - Имейте в виду, что вам следует торопиться. У нашей теории может оказаться другое имя: теория Анисина-Коркина. Анисин хочет доказать, что нулевой точки вообще нет, и я, как и вам, собираюсь открыть ему зеленую улицу. Пусть расцветают все цветы, черт побери, пусть воцарится нормальная творческая атмосфера!
Такого воодушевления я от Коркина не ожидал. Признаться, он шагнул несколько дальше, чем мне хотелось. Согласно моей программе Анисина следовало поощрять, но вовсе не открывать перед ним зеленую улицу.
- Абсурд! - сказал я уверенно. - Типичные анисинские штучки.
- Иного ответа я от вас и не ожидал, - ласково ответил мне Конрад Дмитриевич. - Мне нравится ваша убежденность, Володя, но и уверенность Анисина мне тоже очень симпатична. Он уверяет, что нулевая точка запрограммирована генетически и лежит за пределами существования индивида.
- Абсурд, - повторил я упрямо. - И доказать этого он не сможет.
- Ну что ж, потягайтесь, - сказал Конрад Дмитриевич. - Я с интересом буду следить за вашим соревнованием. Одно только меня волнует: кому доверить научный арбитраж?
- То есть как "кому"? - воскликнул я, искренне удивившись. - Вам, конечно, Конрад Дмитриевич! Ваше имя уже бессмертно. Вы освятите своим авторитетом…
- Володя, Володя! - Конрад Д. Коркин укоризненно покачал головой. - Вы льстите мне, Володя. Вы безобразно мне льстите. Я запятнал себя, блокировав вашу инициативу. Я никогда не смогу почувствовать себя беспристрастным судьей.
Я быстро взглянул на него - и ужаснулся. Передо мной сидел сутулый, старый, мешковатый человек. Мешки под глазами, опущенные углы рта, плечи и лацканы мятого пиджака осыпаны перхотью.
- Да, да, - сказал Конрад Дмитриевич, горестно усмехаясь. - Ваш взгляд говорит мне больше, чем ваши участливые слова. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Но заверяю вас: старый ревнивец счастлив, что после себя он оставляет научные страсти и горячий принципиальный спор.
- Вы уходите? - вскричал я с болью в сердце. - Вы, который был для меня всем, всем?..
- Был, Володя - мягко сказал Конрад Д. Коркин. - Вот именно был. Вы сами это сказали. А теперь - уходите. Уходите, я устал.
Последние слова Конрад Дмитриевич произнес жестко и даже, пожалуй, злобно. Щека его задергалась, губы запрыгали, и я счел за лучшее удалиться.
27
В коридоре я встретил Анисина. Чернявый, шустренький, он кинулся мне навстречу, схватил за плечи, встряхнул.
- Дружище, как я рад тебя видеть! - заговорил он, волнуясь. - Нормальное, умное, интеллигентное лицо! Ну расскажи скорей, что делается у нас в институте? Зачем меня вызвали с тренировок?
Я отстранился. Раньше мы были друзьями, но сейчас мне было неприятно его оживление. Любопытная вещь: когда я собирался покровительствовать этому человеку, я думал о нем чуть ли не с нежностью. Теперь же он в моей помощи не нуждался. Отдохнувший, посвежевший, загоревший на трибунах стадионов, он сам был похож на игрока команды класса "Б".
- А что у тебя новенького? - уклончиво спросил я.
- Как что? - удивился он, не заметив перемены в моем настроении. - Да все газеты об этом кричат. Мой "Спартачок" поднялся с самого низу таблицы и претендует теперь по меньшей мере на пятое место. А чья заслуга? Моя. Я им составил такой график - пальчики оближешь. Забавно, однако: защитники хуже всего играют в период физического спада, полузащитники - в период умственного, а нападающие - эмоционального. Как тебе это нравится? Наш Конрад Д. Коркин просто гениален.
Я снисходительно посмотрел на него. И этого человечка Конрад Дмитриевич прочит мне в соперники! Да его место в лучшем случае на скамейке запасных. Командный психолог районного масштаба.
- Но ты-то, ты-то скажи! - продолжал теребить меня Анисин. - Нашел ты наконец свою нулевую точку? Или воспитанники детских яселек оказались не слишком разговорчивы?
Эта шутка показалась мне неуместной.
- Я направляюсь в родильный дом, - сказал сухо. - И извини, мне некогда.
Анисин даже присвистнул.
- Ого! Ты далеко пойдешь! - проговорил он с улыбкой. - Желаю благоприятно разрешиться от бремени.
Я повернулся и зашагал по коридору, не удостоив его ответа.
- А кто будет оппонировать Бичуеву? - крикнул мне вдогонку Анисин.
- Никто, - ответил я, не оборачиваясь.
И это была чистая правда.
28
…Это была чистая правда, потому что я знал: оппоненты Бичуеву не потребуются. Этот маленький лысенький старичок с плоским лицом и мелкими чертами бухгалтера стоял третьим пунктом моей оздоровительной программы. Первый был выполнен с помощью Фарафонова, второй, к сожалению, взял на себя Конрад Д. Коркин, но третий пункт я не мог передоверить никому. Даже Фарафонову. На сей раз "выходец с Арбата" будет всего лишь исполнителем моего плана.
Я тщательно подготовился к защите Бичуева: возможно, даже более тщательно, чем он сам. Бичуев был уверен, что его подтасовка не вызовет ни у кого возражений, а все оппоненты были его закадычные друзья. Я же мог полагаться только на себя самого. Друзей у меня больше не осталось.
Я написал для Фарафонова текст, который должен был произнести на защите Бичуев. Примерно неделю Фарафонов разучивал этот текст наизусть, но не преуспел в этом, и мы решили, что он сядет в задних рядах и будет пользоваться моей шпаргалкой. Юрий Андреевич был недоволен: он полагал, что справится и сам. Но я придерживался иного мнения: Фарафонов путал термины "периодичность" и "цикличность", а на защите такие оговорки сразу резанули бы слух. Поэтому я ограничился тем, что заставил Фарафонова десять раз прочитать этот текст вслух. Читал Юрий Андреевич довольно сносно. Правда, слово "цикличность" он произносил, пришепетывая, но этой тонкостью можно было и пренебречь.
29
И вот наступил день заседания Ученого совета. Диссертация Бичуева не вызывала интереса даже у рядовых сотрудников, поэтому зал наполовину был пуст. Человек пятнадцать были приглашены самим соискателем, еще столько же явилось повеселиться, было и около десятка зевак, которые хотели посмотреть, как делается наука.
Бичуев был уверен в себе. По зову председательствующего он бодро встал, поднялся на кафедру, разложил бумаги и папки, попил воды из стакана, откашлялся. Плоское личико его торжественно блестело. В зале наступила тишина.
Фарафонов сидел возле выхода, мрачно скрестив руки на груди, одним глазом он косился на мою шпаргалку и шевелил при этом губами.
- Товарищи! - произнес Бичуев и, поперхнувшись, умолк.
Это было не совсем традиционное начало (предписывалось обратиться к "уважаемым" и так далее), поэтому по залу прошел легкий шорох. Конрад Дмитриевич благосклонно покивал головой (мол, бывает, бывает), а я гневно оглянулся на Фарафонова: чертов "выходец" опять начал импровизировать.