А учили нас так,- Яков Андреевич снял очки и начал их протирать.- Послали меня однажды хозяева на заимку привезти плуг и бороны. И совсем не подумали о том, хватит ли у меня силенки погрузить этакую тяжесть. Приехал я туда и загоревал: поблизости ни одной души, помочь некому. Вернуться домой порожняком - не простит этого хозяин. Сел и стал думать, как мне эту беду перехитрить. Огляделся вокруг - вижу: обрезки бревен валяются, чурки, чурбаки разные.
Подъехал я на телеге к бороне да и начал городьбу городить: подниму чуть-чуть борону за один угол, подложу под него чурбачок, подниму другой - снова подложу. Так все выше и выше, пока не сравнялось мое сооружение с площадкой телеги. Тогда распряг я лошадь, один конец вожжей привязал за бороны, другой к хомуту, да и понукнул мерина. Моя борона так сама и заехала на телегу. Точно так же погрузил и вторую борону, и плуг. Еду домой герой героем. Ну, думаю, сейчас расспрашивать начнут, как же это я один ухитрился такую тяжесть погрузить, хвалить станут.
Приехал, верно, спрашивает меня хозяин. "Так и так,- отвечаю,- как есть один справился". Пошел хозяин в конюшню, молча принес чембур, да и давай меня хлестать.
- Не ври, не учись врать с этаких лет, не мог ты этого придумать!..
Яков Андреевич посмотрел на часы, приложил их к уху.
- Так вот, я, кажется, отвлекся. Короче говоря, нужда нас заставляла и дуги гнуть, и полозья, учила пилить, рубить и строгать. А это прикладная наука ко всякой науке. Когда я уже проработал двенадцать лет фельдшером и поехал в институт, профессор сделал меня своим ассистентом. Запиливать кости на ногах во время операций он поручал только мне. "Как ты умеешь здорово пазы делать?- удивлялся он.- Ведь у тебя же, чертушка, талант прирожденный!" А какой тут к черту талант, если я с детства умею дуги гнуть, пазы выдалбливать, шипы делать!
Так вот, все это я говорю к тому, что прежде, чем стать конструктором, надо научиться гнуть дуги. Если твой Славка научится гнуть дуги, то когда-нибудь он сделает не только электрический "скарпель", а и схимичит что-нибудь похитрее.
И, устало поднявшись, Яков Андреевич сутуло вышел из комнаты. Позднее мы поняли, что этот разговор ему нужен был для разрядки. Один из хирургов ушел на фронт, и Якову Андреевичу предстояло делать новую операцию.
Утром я проснулся оттого, что кто-то шепотом поучал:
- Пока они спят, сидеть будешь вот на этом стуле. Только не своевольничай, а то так можно быстро превратить больницу даже и не знаю во что.
По голосу я узнал вечно заспанную Ефросинью. Представил, как она при этом поджимает губы и, невольно улыбнувшись, открыл глаза.
Передо мной, в белом халате до пят, стоял Генка Монахов! Белые его волосы празднично кучерявились, вздернутый нос смешно раздувался, в синих-синих глазах прыгали озорные чертики. Вот кого я меньше всего ожидал увидеть в больнице! Вовкиному бы визиту я не удивился, но Генка...
- Генка, ты?-не веря своим глазам, спросил я.
- Тс-с!- Генка поднес к губам указательный палец и скосил глаза на Ивана Андреевича.
Иван Андреевич улыбнулся бескровными губами и пробасил :
- Говорите громче, и мне веселее будет.
- Пришел я к вашему врачу,- полушепотом объяснил Генка,- а он говорит, что к тебе нельзя после операции. Потом подумал-подумал и пробурчал: "А ты кто такой?" - "Товарищ",- говорю. Тогда он подобрел: "Если товарищ, да еще такой настырный, тогда проходи". Ты знаешь, я так рад, так рад! Вот это тебе от Федьки Мирошникова, а это от Нади Филатовой,- протянул он свертки с пупыристыми огурцами.
- Спасибо, но огурцы есть мне нельзя. К тому же я не знаю никакой Нади.
- Да это печниковская дочка, она через стенку с Костылем живет, ты ее, наверное, на кладбище видел. У нее еще коса белая,- напомнил Генка.- У нас недавно прибеглая собака родила щенят, так она устроила ее к себе в сарай и теперь с девчонками щенят выкармливает. По очереди приносят им молоко, похлебку. Сначала собака рычала, а теперь смех прямо. Накормят одного щенка, собака другого в зубы берет и сама им подносит. Дед Лямбарский говорит, что если никто не разберет щенков, он их себе заберет. У него собак - целая псарня!
- Ну, а как там Кунюша, Вовка-Костыль? - спросил я, немного обижаясь на Вовку Рогузина.
- Костыль к лагерному стрельбищу пристроился, а Кунюша в кинобудку залез. Хотел какую-то лампу стянуть, а киномеханик его за шиворот цап и - к отцу. Досталось же ему от отца на орехи! А Мишка-Который час чуть часы свои не посеял. Купался и забыл их на речке. Три дня по кустам шарился, если бы не нашел, утопился!
Генка без конца тараторил, веснушки на его лице так смеялись, что повеселел и Иван Андреевич.
- Нет, вы посмотрите только на них, только посмотрите!- загудел вдруг за дверью Яков Андреевич.- Мало одного шалопая, так и второй прикатил.- И он втолкнул в палату смущенного Славку, который прижимал к груди огромный букет цветов.
Ефросинья, сонно хлопая ресницами, принесла стул, Яков Андреевич сел и, обращаясь к Ивану Андреевичу, лукаво пожаловался:
- Нет, ты только представь себе! Сначала вваливается один шалопай и доказывает, что если его сейчас же, немедленно не допустят до Васьки Булдыгерова, то Васька непременно помрет. Не успеваю его спровадить, как заявляется другой и начинает молоть такой же вздор. Ну, как вам это нравится, Иван Андреевич? Правильно ли делают эти шалопаи, что беспардонно рвутся к товарищу?
Иван Андреевич молча улыбался.
Яков Андреевич искоса посмотрел на Славку, поднялся, катышком подкатился к тумбочке и взял Славкин букет.
- Эти, что ли, тропические?- строго спросил он.
- Угу,- промычал Славка краснея.
- А что, вполне подходящие,- одобрил Яков Андреевич.- Химичил? Ну-ну, ясно, что химичил. И много их у тебя растет?
- Уже нисколько, все срезал,- потер переносицу Славка.
- На продажу, что ли?- вяло поинтересовался Яков Андреевич.
- Да нет, просто так срезал, не нужны теперь они никому.
- Кто же тебе эту дурь в голову вбил?- вдруг вспыхнул Яков Андреевич.- Это же не просто цветы, а красота жизни, земли!
Хирург снял очки и стал торопливо протирать стекла.
- Так ведь война,- попробовал оправдаться Славка.- Хочу лекарственные травы посеять, может, успеют вырасти.
Яков Андреевич как-то странно посмотрел на Славку, водрузил на нос очки и устало понизил голос:
- Ах да, война... Трудно к этому привыкнуть... Но, как знать, может, и на ней иногда цветы полезнее капель. Собаками ты случайно не увлекаешься?
Славка растерянно заморгал ресницами и обиженно засопел.
- Да нет, я не шучу. В мировую и гражданскую нам здорово помогали санитарные собаки. Наверняка понадобятся они и сейчас. Жаль, что не интересуешься, а то я мог бы подкинуть тебе книг по собаководству. А травы - что же - можно попробовать их посеять, семян я тебе достану. Только цветы тоже еще никому не вредили.
После обеда в нашу палату пришли отец с матерью. Только теперь я узнал, что в тот день, когда мне делали операцию, мать полдня просидела в приемном покое и не сводила глаз с хирургического отделения. Увидев, что оттуда понесли в морг носилки, накрытые белой простыней, она без стона свалилась на топчан. Когда ее привели в сознание и стали уверять, что я жив, она не хотела этому верить. Поверила только тогда, когда ей показали меня через приоткрытую дверь па-
латы. Но я целые сутки спал после операции и ничего об этом не знал. Отец с матерью приезжали в больницу несколько раз, но свидания не разрешали. Они писали короткие записки и передавали яйца всмятку - ничего другого мне есть было нельзя. Теперь им разрешили меня навестить. Они вошли в палату робко и осторожно присели на край кровати. Отец положил на тумбочку множество кульков с подарками и сунул мне в руки несколько номеров "Крокодила". Я машинально открыл один из журналов и расхохотался. На рисунке был изображен Гитлер: взяв в зубы фуражку, он по-собачьи полз к нашей границе. Физиономия его была такой смешной и оскаленной, что я, снова взглянув на него, залился еще больше. Мое тело содрогалось от смеха, на глазах выступили слезы.
- Да ты что, тебе же нельзя смеяться,- строго пробасил Иван Андреевич.- Шов разойтись может!
Но перед моими глазами снова возникла крысиная физиономия Гитлера и на меня неудержимой волной накатился новый приступ смеха.
Мать и отец недоуменно переглянулись. Отец нагнулся ко мне, положил руку на лоб и дрогнувшим голосом проговорил :
- Успокойся, сынок, я ведь проститься пришел, в армию уезжаю.
Я растерялся, журнал упал. Отец погладил своей большой ладонью мои волосы и ласково добавил:
- Будь мужчиной, сынок, теперь ты в семье старший. Береги мать. Заботься о братишке. С фронта я тебе напишу особо.
Он встал, нагнулся, поцеловал меня в лоб, еще раз сказал : "Поправляйся и будь мужчиной" и вышел, прямой и сильный. Следом за ним вышла молчаливая мать. Под ее глазами темнели желтые полукружья.
