Всего за 259 руб. Купить полную версию
перчатках, если Клеймо на виске, тебе подберут работу, на которой нужно надевать каску, или сделаешь такую прическу, чтоб все закрыть. На косметику не полагайся, тут бывает жарко, и краска стечет с лица, оглянуться не успеешь. Если Клеймо на языке, придется помалкивать. Усекла?
Я поспешно закивала. У меня Клейма всюду, где она перечислила, и в других местах сверх того.
– Супер. – Она присмотрелась, соображая, можно ли мне доверять, и осталась довольна. – У нас тут одна девушка влюбилась в ученого. Лиззи – она жила со мной в одной комнате. Все порывалась рассказать ему: дескать, она так его любит, ей важно, чтобы он знал о ней правду. – Мона снова закатила глаза. – Честное слово, каждую ночь я слушала этот бред. Ну и вот, ничего хорошего из этого не вышло. Она рассказала ему, кто она есть, он психанул, и она удрала. Могла нас всех до беды довести, – сердито продолжала Мона, отпирая свое отделение и распахивая дверь.
Внутри все было в точности как в том отделении, куда я успела заглянуть по дороге. Односпальная койка наверху явно принадлежала Моне, там виднелись постеры, на постели лежал плюшевый мишка. Внизу – двойная кровать, голый матрас, там до недавней поры спала Лиззи, считала это место своим домом, рассказывала соседке о своей любви – а потом сбежала. Как же мы все заменимы.
Я хорошо понимала, что почувствовала эта юная Лиззи, когда возлюбленный отверг ее, узнав, что она – Заклейменная. Мне вспомнилось, как Арт смотрел на меня в школьной библиотеке, когда я вернулась после Клеймения, как он не решился меня поцеловать. В этом, верно, основная идея Клейма на языке. Все говорят, что это Клеймо – самое ужасное. Но у меня есть похуже: Креван собственноручно прижал раскаленное железо к моей пояснице, заявив, что я испорчена до мозга костей. Об этом здесь никто не знает, кроме Кэррика, – он присутствовал при этом.
– Давно Лиззи ушла? – спросила я, глядя на широкую пустую кровать.
– Две недели назад. Даже не попрощалась, – сердито ответила Мона. – И вещи почти все оставила. Проводишь с человеком дни напролет, считаешь его другом … В общем … – она быстро сменила тему, прикинувшись, будто ей все равно, хотя обида ясно читалась на ее лице, – в общем, правила таковы. Здесь спишь, тут умываешься, вещи складываешь вот сюда. Ложиться и вставать можешь в любое время, как тебе удобнее по работе. Бывают дневные смены и ночные. Перекусить можешь у нас на общей кухне. У завода имеется столовая получше – выбор шире, еда вкуснее, – но там трудно избежать близкого общения. Келли и Адам работают на кухне, Бахи – наш ученый специалист, Корделия – великий компьютерщик, а я уборщица. С другими общаться можно, только не слишком сближаться. Никто не знает, что мы Заклейменные, но некоторые люди задают слишком много вопросов, понимаешь? Лучше держаться в стороне, но и тут не переборщить, иначе обратишь на себя внимание. И ни в коем случае нельзя иметь дела с Фергюсом и Лорканом: у них одно на уме. – Она многозначительно посмотрела на меня.
– А, ну да, секс.
– Нет, – расхохоталась она. – Это бы здорово. Нет, – посерьезнев уточнила она, – революция. Наверное, Кэррик тоже такой, он все время с ними, но он тихий, о чем он думает, не угадаешь. – Она выдержала паузу, улыбчиво присматриваясь ко мне. – Вижу, на тебя он внимание обратил, – приподняла она брови.
– У нас с Кэрриком ничего такого, – ответила я, не в силах объяснить, что на самом деле «у нас с Кэрриком».
Наша связь была глубже, мы прошли через такое, что навеки соединило нас, через то, чего у меня никогда не будет с другим человеком. Не знаю, так ли это хорошо, что, глядя на Кэррика, я всякий раз вспоминаю, что он присутствовал в камере Клеймения в самый трудный момент моей жизни. При виде его я вынуждена вспоминать об этом снова и снова. Может быть, лучше держаться от него подальше, и тогда это пройдет.
Мона уставилась на меня в ожидании сочных подробностей, но мне было не по себе. Рассказать ей о том, что нас соединяет, – значит рассказать всю историю, а всю историю до конца никому доверить нельзя.
– Давно ты здесь живешь? – спросила я, оглядываясь по сторонам.
– О, ты в точности Кэррик – уходишь от ответа. Ладно, можешь не говорить мне, только гляди в оба: эти мальчики из интерната, известное дело, мечтают только об одном. – Наступив на мою кровать здоровенным черным кожаным ботинком, она полезла к себе в постель.
Я призадумалась:
– О революции?
Она ухмыльнулась:
– Не-а. Они по большей части хотят секса.
Невольно я расхохоталась.
– Я тут уже год. Я-то на твои вопросы отвечаю.
– Ты год как заклеймена?
– Два года. – Она отвернулась, дотянулась до лакированного шкафчика без ручек на стене, нажала на дверцу, чтобы открыть. Сняла с полки постельное белье и уронила на мою кровать. Потом снова прошлась по моей кровати большими кожаными ботинками и спрыгнула на пол, принялась застилать мне постель. Я попыталась помочь, но она отмахнулась и, продолжая возиться с простыней, начала рассказ. Я почувствовала: ей легче рассказывать свою историю, когда руки чем-то заняты.
– Меня выгнали из дому после того, как мне поставили Клеймо. Отец сказал: «Ты мне не дочь». – Она произнесла отцовские слова басом, прикидываясь, будто ее это забавляет, но смешного тут было мало. – Вернулась в один прекрасный день из школы, а мои вещи уже упакованы. Он проводил меня до такси, а мама смотрела в окно. Дал мне денег на неделю, и на том привет. – Взгляд ее уставился куда-то вдаль. – Год я прожила на улице, как настоящая порочная Заклейменная. А потом донеслись вести о нарушителях-чудесниках, которые ухитряются жить без контроля стражей, тех, кому Трибунал не переломил хребет. Поначалу я думала, это миф, эти нарушители вроде эльфов, но оказалось, правда. И наконец я попала сюда. Лучшее, что могло случиться со мной.
Слушая ее с широко раскрытыми глазами, я осознала, как же мне повезло: у меня есть семья, которая никогда меня не бросит. Бедный мой дедушка прямо сейчас расплачивается за то, что пытался защитить меня, подумала я.
– Что ты сделала? – спросила я.
– Целый год делала то и се, следовала правилам, выполняла, что велела мне стражница, а потом надоело – не для меня это. Работу я найти не могла, а без работы не могла платить за жилье. Ютилась в разных убежищах для бездомных. Сама понимаешь, Заклейменным несладко, даже когда есть крыша над головой – попробуй себе вообразить, каково это, когда и дома нет. – Глаза ее блестели от слез. – Так что я решилась и перебралась сюда. – Она снова глянула на меня в упор.
– Что ты сделала, за что тебя заклеймили?
Ее слезы