Глеб Сердитый, Александр Бирюков Человек-саламандра
Дорожная лента в лесу. Дорога лоснится, блестит под дождем, как спина исполинской пиявки.
Ночь полна неизъяснимого напряжения. Шум дождя в кронах прячет какие-то иные, не присущие лесу звуки.
Не разобрать. Не расслышать. Но тайное движение сложных связей заставляет лес насторожиться.
Всё замерло. Затаилось. Подобралось в ожидании.
Что-то бесшумно движется в ночи. Что-то похожее на большой сгусток тьмы. Не рассмотреть.
Скупой свет лунного серпика щекочет нервы, когда выглядывает сквозь разрывы туч, делая тени гуще, контуря предметы призрачным серебром.
И сгусток тьмы, крадущийся по дороге, в этом освещении делается контрастней, но ясности не обретает. Он скользит сторожко, как вышедший на опасную охоту огромный зверь. В нем живет мощь и неутомимость машины.
Он здесь по делу. По важному, тайному и чреватому неизвестной опасностью делу.
Вдруг поперек пути вспыхивают две призрачные линии. Одна широкая, понизу. Другая, поуже, висит в воздухе над дорогой, тревожно мерцая.
Прямо нет пути.
И в подтверждение лежащая на дороге призрачно-синяя выпуклая полоса вдруг прорастает острыми черными иглами шипов.
Ночь по обе стороны дороги напрягается больше. Земля впитывает могучую дрожь, влажный воздух отзывается низким рокотом. Две притаившиеся в неглубоких кюветах темные громады смутно обнаруживают свое присутствие и готовность. Готовность сорваться, напасть, сокрушить.
Скользящий дорогой к своей неведомой цели темный ком не боится шипов, но замедляет бег, припадает к дороге на невидимых мягких лапах и замирает перед самой преградой.
Среди сплетения ветвей прорезается, будто до того придушенный подушкой, нечеловеческий, хриплый голос и произносит отдельные слова, среди которых можно разобрать только: «Пустошь». И замолкает.
И дождь вдруг обваливается стеной, будто спохватившись. Ах, что за ночь сегодня! Что за погодка! Климат, погода, небо само все сошли с ума!
Из мрака и дождя у «головы» остановившегося механизма возникает громоздкая фигура. На круглом шлеме, чуть заметно, поблескивают какие-то круглые глазки, а по сплошному забралу бродит тончайшая паутинка зеленых лучиков. В руке, которую он прячет за спиной, угадывается матово поблескивающее оружие.
В «голове»-кабине механического зверя приоткрывается узкая щель. Оттуда веет теплом, запахом кожи и озона. В утробе «зверя» сумрачно, но бродят отсветы сапфировый и изумрудный, обозначая гладкие сложные сопряжения линий.
Глухой шлем спрашивает что-то, рокочущим, но тихим голосом. Получает ответ.
Преграда на дороге гаснет, сливаясь с темнотой. За мгновение до этого можно было различить, как опасные иглы шипов втягиваются назад. И снова впереди нет ничего, кроме мокрой спины пиявки да зубчатых стен леса по обе руки.
По забралу шлема сбегает, как испуганная ящерка, струйка воды, не оставляя следа.
Разговор продолжается.
Говорит в основном шлемоносец.
Смысл его слов туманен, и не все их можно расслышать за шумом дождя
Слышится:
Зона локализована. Развернута воздушная сеть из тридцати стационарных разновысотных тросовых станций
к ним приданы четыре мобильных, дистанционно контролируемых аппарата для
мониторинг
градиент аномалии меняется плавно
выявлены мерцающие узлы
точка «ноль» пульсирует и скачкообразно перемещается в пределах зоны
очередной скачок отмечен в двадцать-двадцать
прогноз нарастания напряженности до максимума в промежутке четыре-десять, четыре-пятнадцать
в связи с этим было принято решение на проведение временной блокады участка трассы
Невидимка в кабине почти не прерывает, почти не спрашивает. Просто принимает к сведению. Для него всё это мало что меняет.
Пересылка данных на борт в реальном масштабе времени подготовлена говорит шлемоносец.
Щель над непрозрачным снаружи стеклом закрывается.
Удачи! говорит шлемоносец, уже без уверенности, что его услышат.
И тут вдруг дождь прекращается, будто выключили.
Фигура в шлеме растворяется в темноте.
Там, где он только что стоял, над трогающейся с места темной машиной, проносится с сухим шелестом какая-то тень маленький материальный вихрь.
Сгусток тьмы набирает скорость.
И
растворяется,
перестает быть.
Пара ударов сердца, и дорога вновь пустынна и темна.
И дождь вновь робко начинает накрапывать, будто сомневается, можно ли ему теперь продолжать, или нужно спросить у кого-то, после того что случилось.
А что здесь случилось-то?
Что произошло?
Куда подевался этот сумрачный, на мягких лапах?
И где все?
Здесь же был кто-то?
Они уходят.
Шум дождя прячет звуки в лесу. Но земля впитывает вибрацию. Воздух отзывается низким удаляющимся рокотом. Они уходят
Над миром царит ночь, пронизанная дождем. Дорожная лента в лесу лоснится, блестит и течет антрацитовым потоком. Звук дождя и тревога. Дождь пройдет. Всё проходит. И тревога отступит до поры.
Маленькая комната с нагими каменными стенами. За небольшим квадратным окном, забранным вмурованными прутьями, близкое небо, и поэтому понятно, что комната где-то высоко
Прутья на окне. Их пять. Толстые, как тяжелый лом, и покрытые мелкими острыми шипами. Такие уплощенные шипы, словно следы щипков, бывают только на стеблях роз.