- А это кто, вон тот, самый грязный и с бородкой козлиной? спросила я у мальчика, который посмотрел на меня как на умалишенную и даже не удостоил меня ответом. Видимо, отвечать на такие банальные вопросы было ниже его достоинства, особенно когда перед нами развивались такие поразительные события.
Барабанная дробь была встречена бурей аплодисментов, а потом
Я едва не упала с фонаря, но вместо этого ухватилась за него покрепче и поплотнее натянула капюшон плаща.
Он легкой походкой вышел на помост, одетый лишь в легкую белую рубашку и обтягивающие черные брюки.
Его кто-то сопровождал, и этот кто-то зачитывал имена и обвинения, как всегда происходило в таких случаях, но я смотрела только на него. Почему он перестал скрывать свою внешность?
Я неожиданно осознала, как тихо стало на площади. Он лениво оглядел осужденных, так, как будто бы ему было невероятно скучно. Да уж, выжигать сердца юным девушкам гораздо забавнее.
Приговор дочитали, и слишком молодой для такой работы юноша надел мужчинам петли на голову. Сильный порыв ветра откинул капюшон с моего лица, но я была слишком заворожена происходящим, чтобы его поправить.
Тот, кого у меня уже язык не поворачивался называть лже-Эриданом, кивнул своему сопровождающему и небрежно махнул рукой. Раздался скрип восьми веревок, а потом хруст ломающихся костей.
Он презрительно отвернулся, обвел взглядом публику и вдруг напрягся, замер. Он смотрел прямо на меня!
Я слетела с фонаря и бегом помчалась прочь, оглянувшись лишь один раз у фонаря, за который я цеплялась за пятнадцать секунд до этого, взметнулись клубы тьмы, из который выступил силуэт, который я теперь узнаю из тысячи.
Меня спасло одно вместе со мной точно так же неслось ещё десяток человек, оглашая улицу криками: «Смерть негодяям! Долой насильников!».
Я не осмелилась сворачивать в первый же переулок, пытаясь затеряться в толпе вместе со всеми, боясь оглядываться. Я добежала до той улочки, которой я пришла, и только тогда посмела обернуться. Его не было, но это меня не успокоило я вновь сорвалась на бег, даже не успев как следует отдышаться.
И только добежав до начала безлюдной улочки, на которой спали и официант, и Харольд, я споткнулась о неровно положенный булыжник. Полетев оземь, я содрала кожу на ладонях, порвала штаны, расквасив коленку, и тихо разрыдалась. У меня не осталось сил подниматься с земли, я просто лежала там, тихо рыдая в кулак, сама не понимая, от чего уже было плакать.
Снег попал мне за шиворот, забрался под кофту.
Я вспомнила глаза, которые смотрели на меня, вспомнила взвивающуюся тьму, и внезапно успокоилась.
Нумерологи всегда свято верили в судьбу, считая, что от неё не убежишь. Харольд безропотно принял предположение о собственной скорой смерти, считая их естественными и неизбежными. Вот только я была некромантом, а у некромантов работа такая спорить со смертью. И если он Смерть, то с ним можно поспорить, а если он Тьма, то и с тьмой можно погонять наперегонки.
На все требования Харольда лечь в кровать я отмахивалась и утверждала, что мне не впервой. Без магии было тяжко. Я кряхтела, жаловалась на жизнь чайнику и продолжала перерывать все книги, которые только нашла по темной магии. Глаза болели и были красными, как у кролика, и читать было все сложнее.
Под конец уже не выдержал даже жилой дух. Когда я в очередной раз зашла на кухню заварить себе отвар календулы и ромашки, вышла я в свою комнату.
Дверь, громко скрипнув, закрылась, и кот над косяком сурово воззрился на меня. Я дернула дверь та не поддалась. Попинав её для приличия, я уселась на кровать.
- Да что ж ты такой злой-то.
И чуть не заорала, когда мне ответил скрипящий, деревянный голосок:
- Для тебейного ж блага-то, дитятя.
- Я Вы я уставилась на кота. Вы говорящий?!
- Канебуть говорю, али я зверь какой неразумеющий? голос зазвучал обиженно.
- Извините, извинилась я перед жилым духом, и громко чихнула.
- Мабудь те, ну-ка в палати! тут же возмутился он. Ходют, энти, бактерии разносют.
Я не знала, чему удивляться больше тому, что мне приказывает дверной косяк, или тому, что этот косяк знает слово «бактерия».
- А как вас зовут? спросила я.
- Ишь то мыж любопытное, чаво узнамутьто в головушку взбрело! В палати говорю ж,
окаянная!
Я забралась под одеяло, все ещё не отрывая взгляда от дверного косяка и начиная понимать, почему некоторые люди предпочитали дома без житейных духов.
- То-то же, довольно проскрипел дух. А то энто мже, перечить старшим-то! Ишь как присмирела, аль не знамо нам, какова охальница?
Вспомнив, что я тут говорила наедине с собой, мне стало стыдно. Совсем чутьчуть.
- Ты мне токмо во шо скажи, дитятя. Силу в тебе какова?
Я часто-часть заморгала, пытаясь понять вопрос. Духа понимать вообще оказалось сложно, а уж когд он задал вопрос, на который требовалось ответить чем-то кроме кивка
- Не поняла, призналась я.
- Да шо мж непонятлива энтая! Силу, говорю, какова? Энта Кличут поразному. Брезг аль ночь?
Кажется, меня спрашивают о том, темная я или светлая. Тут я удивилась.
- А вы разве не видите? пришлось осторожно спросить.