Что же ты, садись
Сев рядом, она сбросила плащ. На ней было простое темное платье, ни серег, ни ожерелья. И только черные узоры украшали руки вместо браслетов.
Ты разлюбила золото? Помню, ты была увешана им с головы до ног он усмехнулся, пристально разглядывая ее. Откуда ты пришла? Наверно, у тебя в Риме родные или друзья?
Не все ли равно
И правда.
Мне просто захотелось узнать, что с тобой, вот и зашла.
А что со мной? Слава богам, все хорошо.
Знаешь, в Клузии до сих пор говорят о тебе
Он молча пожал плечами.
А твои сограждане разве уже забыли о том, что ты принес им победу?
Каждый из них поступил бы так же. Я не лучше и не хуже других и меньше всего хочу, чтобы обо мне говорили на всех перекрестках! Ну, что ты так смотришь?
Я думаю по нраву тебе это или нет, но о тебе будут помнить еще много веков Ладно, все. Она на миг запнулась. Лучше скажи, как твое здоровье.
Что ж, я здоров. Рана зажила. А так он с усмешкой помолчал. Теперь меня называют Левша.
Она быстро посмотрела на него, и в ее лице что-то дрогнуло. Она опустила глаза, бережно отвернула плащ, скрывавший его искалеченную руку. Тихо коснулась шрамов и, склонившись, прильнула к ним лицом. И если бы те слова, что она проговорила еле слышно, могли исцелить его, если бы ее слезы могли сгладить страшные следы огня, а губы могли успокоить ту давнюю боль, за это она сама приняла бы любую пытку и смерть.
Ну ты что он поднял ее голову. Нечего меня жалеть, ясно? Пока я могу удержать меч, надеюсь еще послужить Риму.
Я знаю. Так и будет! Слезы мешали ей говорить, и он вдруг понял, чего ей до сих пор стоил этот спокойный тон. Я не из-за этого Просто Я так боялась, что ты
Что я? Как видишь, я жив. Что же ты плачешь Дарина он впервые назвал ее по имени. Привлек ее к себе, и она молча уткнулась ему в грудь. Он долго смотрел на ее склоненную голову.
Я тоже помнил тебя.
Она замерла. Потом, словно боясь чего-то, медленно подняла залитое слезами лицо.
Правда?
Он кивнул.
Не плачь.
Я больше не буду. Она послушно вытерла слезы и улыбнулась. Это я так
«Моя красавица»
«Родной мой. Родной».
«Хорошо?»
«Да да, о боги, да Ты мой хороший Радость моя»
Ее волосы разметались по краю постели и казались черными в полутьме. Светильник давно погас, напоследок смутно озарив ее тело, доверчиво и покорно распростертое перед ним, счастливое усталое лицо. Синий свет луны наплывал из атриума сквозь щели в завесах, и вокруг стояла зыбкая мгла, как в тот миг, когда они видели друг друга последний раз. всего несколько месяцев назад а почему кажется, будто прошло несколько веков? Время исчезло. Тишина.
Ты останешься в Риме?
Не знаю. Она помолчала. Пока не придется уйти.
Ты не свободна? как он не подумал об этом раньше Она взглянула на него, словно не понимая. Потом улыбнулась:
Не думай, я не беглая рабыня У меня нет хозяина. И никого нет. Ни здесь, ни вообще.
И ты пришла одна?
Я не боюсь ходить одна.
В сумраке он почти не мог разглядеть ее лица, но чувствовал, что она не отрываясь смотрит на него.
Я просто очень хотела увидеть тебя еще раз.
* * *
Черные щели окон, холодные белые огни звезд. Снаружи влажно дышит ночь. Порыв свежего ветра едва не гасит светильник, и среди пляшущих теней трудно разобрать только что написанные строки. Да и зрение у того, кто написал их, давно утратило остроту. Рука, сжимающая перо, бледнее пергамента. И на лице лежит тень затаенной боли, спутницы смертельного недуга, с которым он ежедневно ведет неравный бой. Но что будет решать фортуне, а над собой он не признает ее приговора
Ужасна мука, когда тебя жгут, но еще ужаснее она, когда ты сам себя жжешь. Он стоит, презирая врагов и пламя, покуда враг не уносит огонь
«Я удалился не только от людей, но и от дел, прежде всего моих собственных, и занялся делами потомков. Для них я записываю то, что может помочь им. И неужели так я приношу меньше пользы, чем отправляясь в суд ходатаем, или припечатывая перстнем таблички с завещанием, или в сенате, отдавая голос соискателю должности?
Я могу увековечить имена тех, кого приведу с собою. Пусть будут чтимы и часто поминаемы те, кто уже ничего не чувствует».
Но сейчас все слова сказаны. И добавить к ним нечего, кроме этой фразы, словно подводящей черту, он невольно проговорил ее вслух, перечитывая написанное. Facere aliquid in illis castris felicius potuit, nihil fortius
Он мог бы действовать в чужом стане с большей удачей, но с большим мужеством не мог
Гаснет день, и все ярче светится лезвие, раскаленное добела. Она берет нож в руки.
Если стоять здесь, возле окна, еще достаточно светло.
Там было как в лесу кругом высокие деревья, запорошенные снегом, и глубокая тишина. С пасмурного неба медленно падали снежинки. Следов на снегу почти не видно: сюда давно никто не приходит.
Все глубже сумрак, все длиннее тени.
Ровно горит свеча, и мерцает вода в стеклянном сосуде. Так повелось издревле «В доме своем я встречаю тебя водой и огнем»
«Я не огонь зажигаю, а душу и сердце свои зажигаю по тебе навсегда.