В России отнеслись сочувственно к новой идее, но никоим образом не соглашались взять на себя инициативы дела и ввести войска в Финляндию. Помощь и сочувствие обещались новому плану лишь в том случае, если финны сами отделятся от Швеции.
Известно, что из всей этой затеи ничего не вышло. Но мысль о самостоятельной Финляндии родилась, план её осуществления обсуждался, и самая идея более не умирала (I. R. Danielson. Die Nordische Frage in den Jahren 1741-1751).
Таков тот политический багаж, который унаследовало поколение финляндцев ко времени Густава III и Екатерины II.
Когда началась война 1788 года, ничтожная кучка политических деятелей пыталась создать независимую Финляндию. Глава этой кучки Г. М. Спренгтпортен исправленное и дополненное издание А. Фреденшерна. Некоторые мысли Фреденшерна определенно сквозят в главных положениях проекта Спренгтпортена. Не оказав никакой существенной услуги России, деятели 1788 г. домогаются получить от неё денег на учреждение собственного банка и три крепости, для обеспечения границы будущего своего государства. При Екатерине вредные планы и мечты, как не согласовавшиеся с государственными интересами России, были отклонены. Но, к сожалению, ненадолго.
Повернув страницу истории, вы, к своему изумлению, прочтете, что при взлелеянном ею внуке мечты аньяльцев были близки к осуществлению: с ними советуются в Борго, им дается капитал на учреждение банка, им приносится в дар кровное завоевание Петра Великого Выборгская губерния, из которой спешно и грубо изгоняются русские, вследствие того, что новые господа усмотрели в них «пиявок», «сорную траву» и «налакированных медведей».
Итак, корни совершенно исключительных событий времени присоединения Финляндии уходят в аньяльскую почву, зараженную изменой и своеволием.
носитель мундира того или иного ведомства. Монарх и высшее правительство по этой финляндской юриспруденции не имеют права требовать от чиновника исполнения закона, если этот чиновник единолично соизволил признать акт незакономерным.
Нет страны, где бы представителям исполнительной власти предоставлено было право входить в рассмотрение конституционности законов. Даже в Англии и Северной Америке едва можно усмотреть ничтожные зачатки чего-то подобного. Во Франции, Германии, Австрии исполнительная власть не пользуется правом, на которое претендуют финляндцы.
По мнению известного юриста Лабанда, высокая политическая обязанность исследовать и констатировать факт соответствия закона конституции принадлежит правителю страны. В Германии не отдельный судья или чиновник исполнительной власти, а император является стражем и охранителем имперской конституции. Все эти прерогативы императорской власти политиканствующие финляндцы переносят на свое чиновничество и даже на каждого отдельного гражданина.
Отсюда ведет свое начало и второе, наблюдаемое в Финляндии явление. Финляндец требует от властей исполнения законов, но сам считает себя в праве, протестуя, переступать их беспрепятственно.
Таким образом история устанавливает, что идее условной преданности финляндцев насчитывается полтораста лет. Полтора столетия они взращивали эту идею, лелеяли ее, руководились ею.
Психология аньяльских мятежников жива в их потомствах. Дух аньяльцев сохраняется в финляндских политических деятелях. Знамя, поднятое в Аньяле, неизменно воодушевляло последующие поколения. Отцы и дети, внуки и правнуки руководились одними и теми же мыслями, прибегали к одинаковым приемам, для достижения общей всем им цели. Финляндские политические деятели один продолжающийся род. Когда мы внимаем заявлениям современных финляндских политиков и правоведов, нам слышится голос Фреденшерна и Спренгтпортена: та же логика, те же фразы, и все это точно окаменело в скалистой Финляндии.
Такое совершенно исключительное значение аньяльского мятежа для всей последующей истории Финляндии побудило нас развернуть перед читателем его подробности и обрисовать его главных деятелей. Надо же, наконец, нам, русским, знать, с кем мы имеем дело в Финляндии, какие идеи впитали в себя политические руководители финского народа в течение прошлых веков, какие мечты они облюбовали, к какой цели и какими путями стремились. «Не зная прошлого народа, можно ли принимать какие-либо меры для него в настоящем и будущем», неоднократно повторяла Екатерина II.
Итак, идеи Спренгтпортена прочно привились и пустили глубокие корни, но сам он, его личность, симпатией в Финляндии не пользуется. О пользе, оказанной им Финляндии, с похвалой отзывались лишь фантазер и фразер Фридрих Сигнеус, генерал русской службы Отто Фуругельм, отыскивавший финляндские документы в архивах Империи, да В. Экелунд в кратком биографическом наброске 1877 г. По их словам, Спренгтпортен заслужил полную признательность своих соотечественников. А в семидесятых годах прошлого столетия профессором Ирье Конскиненом была сделана попытка возвести его в национальные герои финляндской государственности. Он восхвалил его патриотизм и самоотвержение, посвятил ему особое сочинение («Ирьё Мауну о Спренгтпортене и финском взрыве») и издал его переписку («Официальная переписка Георга Магнуса Спренгтпортена, генерал-губернатора Финляндии 1808-1809 гг.»). Он признал его доблестным сыном родины, сумевшим отвратить от Финляндии опасность владычества, основанного на победах.