Ты чего это муллу принялся расхваливать? Хабрау поднял удивленный взгляд на отца.
Ладно, ладно не рвись, не торопись. Покуда от пего мы только пользу видим. В прошлый раз, как встретились, он все говорил: «Эх, Кылыс-батыр, мир-то этими степями да Уральскими горами не кончается. Есть на свете и большие города, где собраны знания всей земли, мудрость и ремесла. Слышал, сын у тебя сметливый. Учиться бы надо ему. Выучится и станет светочем науки, своим знанием будет освещать эти степи». И Богара его слова подхватил. Если, говорит, вышли бы из наших кочевий ученые люди, у всего народа глаза бы раскрылись.
Подожди-ка, отец. Я-то при чем? Они там говорили, я здесь сижу. Ты же сам слушал мои песни, задорил все: «Быть тебе сэсэном!»
И сейчас то же самое скажу, перебил сына Кылыс-батыр. Всю дорогу о том твержу. У ученого человека и язык другой. Короче решили отправить тебя на учение, в город Сыгнак. Не думай, я это не впопыхах надумал. Решился не сразу. У меня тоже лишнего сына нет.
Где же он, этот Сыгнак?
От дрогнувшего голоса сына Кылыс смутился.
Далеко, говорят. Он прокашлялся. Верблюжий караван два месяца идет. Да ты не робей. На этой лошади, с полным куржином и тронешься.
В белой юрте Богары было застолье. Сам хозяин и пятеро гостей.
Хабрау знал их все свои, люди почтенные, отцы рода. А тот, в белоснежной чалме, меднолицый, с рыжеватыми усами и бородой, не иначе как тот самый мулла, о котором говорил отец.
Очень хорошо, очень кстати, кашка, что привел сына, зачиная беседу, сказал Богара Кылысу. Оказывается, караван, что на том берегу Янка встал на отдых, с рассветом уходит.
У Хабрау сердце замерло. Выходит, и домой съездить не успеет, с матерью не попрощается? И, даже в лучистые ее глаза не взглянув, отправится в дальнее странствие?
Караванбаши мой верный друг, чистой души-человек. Даст бог, от бурь и напастей спасет, живым-здоровым
довезет Хабрау до назначенного места, улыбнулся мулла. Вынул из-за пазухи свиток. Эта бумага, Хабрау, мое послание настоятелю и учителю самого большого, самого славного медресе в Сыгнаке. Клянусь верой, если скажешь, что послал тебя Абубакир-мулла, с распростертыми объятиями тебя примет.
Так ведь Как же я, отцы, в такое лихое время доберусь до этого Сыгнака? Никто и слыхом о нем не слыхивал и в глаза его не видел Только за Янк перейдешь, как ногаи словят! Хабрау покраснел от собственной смелости заговорить при стариках! и взгляд его перебежал с отца на Богару и обратно.
Пусть это тебя не тревожит, сказал мулла и положил рядом с лежавшим на кошме письмом медную пайцзу[6]. Если в пути встретится ханское войско, во время досмотра покажешь вот эту пайцзу. И что еще хочу сказать, Хабрау. Говорят, в книжной речи ты малость разумен. А в медресе еще и письму выучишься, от плодов мудрости великих умов вкусишь. Сам видишь, земля ваша коснеет в невежестве, от наук и просвещения в стороне прозябает. Муллы вам нужны, и такие муллы, чтобы из вашего же народа вышли, одной с вами крови.
Да, да, в четыре бороды покивали аксакалы.
Афарин, почтенный, сказал Богара. И, словно в подтверждение слов благочинного, притянул к себе Хабрау и похлопал его по спине. Мир повидаешь, ума наберешься. И не заметим, как год пройдет.
Ну, в час добрый! Мулла прошептал в сложенные горсти молитву и провел ладонями по лицу. После полуденного намаза в путь. Я тебя караванбаши сам представлю, кивнул он Хабрау.
Хабрау, не зная, что делать и как молвить, только и пробормотал потерянно:
Одежонка вот у меня я и не успел
Не горюй, байбисе[7] обо всем подумала: и одежду приготовила, и еды на дорогу припасла, сказал Богара и взмахом руки показал, чтобы шел в юрту к Татлыбике.
Без увечий и бед ходи, жив и здоров возвращайся, дитятко, вместо матери благословляю тебя, прошептала байбисе и накинула ему на плечи красивый мелкостеганый зилян[8], дала в руки увесистый сверток.
Так весной 1379 года с наказом постичь учение дин-ислама[9] отправили его в далекое путешествие.
Без особой охоты, без особого рвения вышел Хабрау в путь. Особенно скребло на душе оттого, что строгий и суровый отец ни словом не обмолвился заранее. Хоть бы намек скользнул он бы догадался, он бы попрощался с друзьями-ровесниками, с кем с малых лет пас стадо, гонял на лошадях, с кем играл-ватажничал, но прежде всех попрощался бы с милой родимой матерью. В мыслях он видел ее плачущей, согбенной горем, и темней становилась тоска. Как выдали сестру замуж, остался Хабрау единственным ребенком на родительских руках, последним в гнезде птенцом.
Остальные братья и сестры еще в младенчестве умерли от разных болезней. У отца, Кылыс-батыра, вся жизнь на службе у Богары проходит. Чем, какими радостями, какими заботами-печалями будет жить осиротевшая мать?
* * *
Первый раз в жизни вышел Хабрау в такой далекий путь, впервые увидел чужие земли.
Мерно, величественно, лишь постанывая порою, вышагивают верблюды, верховая охрана то вперед уносится, дорогу выведывает, то, гарцуя, ходит вокруг каравана. Только встанут на привал, сразу завязывается оживленная беседа. Караванщики, бывалые путешественники, рассказывают об удивительных приключениях, случавшихся с ними в их дальних странствиях.