Неужели языки Десяти Тысяч смелеют вдали от Тронного мира?
Послушай, Сир. Об этом говорят даже здесь. Если лорд Гиллиман возвратился из небытия то почему не может Он? Я знаю, что ты думал об этом.
Ты сказал, что ничего не изменилось. Но изменилось все. Давно прошли те дни, когда мы были Его наперсниками, Его советниками, когда мы делили с Ним мудрость и предлагали взамен собственные крохи понимания. Мы были идеалом до того, как Он сотворил меньшие Свои творения. А теперь нам приходится довольствоваться тем, что предлагают эмиссары императус. Я говорю, что мы оглохли, Сир. И я не хочу вдобавок еще и ослепнуть. В отличие от тебя, я понимаю, как обстоят дела, и что положение не изменится. Посему должны измениться мы.
Картовандис покачал головой, не убежденный его словами.
Значит, мы уже солдаты, а не наперсники, не защитники? Мы отказываемся от одной клятвы ради другой? Его кровь наша кровь. Ты забыл, Адио, что я служил подле Него, в числе спутников. Я чувствовал Его волю, Его стремление встать с Трона и снова править звездами.
Сын возродился, так почему не может отец? Хлынет кровь, и кровь эта принесет Его обратно к нам и снимет с Него оцепенение.
Сир, ты говоришь о воскресении, о втором пришествии.
Я говорю о воскрешении, о пробуждении из смертного сна. Император это Терра, а Терра это Император. Адио, кроваво-красная слеза, что горит у нас над головами это рана. Здесь ступали нерожденные здесь, брат, по этой самой земле. Их скверна выходит за физические границы. Это болезнь духа. С самых Львиных Врат я не слышал Его голоса. Осталась только тишина.
Адио помрачнел.
Я не могу подписаться под твоими словами, Сир. Император абсолют. Он это все. Он вечен. Он ранен, да, но ударом, нанесенным десять тысячелетий тому назад. Мало кто помнит об этом, как мы, но так оно и есть. Ни один божественный сосуд этого не изменит. Никакая Его кровь этого не исцелит. Он нахмурился, внезапно ощутив боль. Тишина терзает тебя, Сир. Но такова Его воля, и ты должен ее принять.
Я не могу, произнес Картовандис.
Адио вздохнул и опустил руку на плечо Картовандиса.
Тогда мне жаль, старый друг. Это тяжкая ноша. Но не ищи Его голос в Чертоге Забвения. Ты не найдешь его в тени и бормотании демонов.
Не найду я его и вне Тронного мира.
Не будь так уверен.
Картовандис улыбнулся, стряхнув с себя меланхолию, словно плохо легший плащ.
Не волнуйся за меня, Адио. Я не ищу разрушительного конца. Я лишь вынутый из ножен меч, что желает остаться острым.
Те глубины имеют свойство впиваться в человека и глубоко в нем заседать. Не оставляй часть себя в той клетке, Сир, это все, чего я прошу. Разрубая их цепи, ты невольно создаешь их для себя самого. Не стоит недооценивать нерожденных.
Картовандис примирительно поднял руку.
Я тебя услышал, Адио. Признаю, что вел себя опрометчиво, и клянусь впредь быть более рассудительным. Вот. Теперь тебе легче?
Адио приподнял бровь, давая тем самым понять, что, скорее, нет.
Картовандис мрачно хохотнул, исполненный темного веселья.
Могло быть хуже. Под Дворцом есть более жуткие пустоты, чем Чертог Забвения. И ужасы пострашнее демонов. Ты знаешь, о чем я, и кто их охраняет. Сколько уже прошло времени, Адио?
Адио умолк, всем своим видом выдавая внутренние противоречия.
Когда ты в последний раз говорил со своим братом?
Четвертая глава
Даже эхо его поступи казалось неправильным. Поначалу оно вибрировало, как будто на одной нескончаемой ноте, а затем резко обрывалось и падало с тяжелым глухим звуком, словно шаги в звуконепроницаемой комнате.
Варогалант игнорировал его. Прижимая к груди Бдительность, подобно знаменосцу, черпающему силы из стяга своего полка, он нес караул. Он миновал другого члена своего ордена, воин мгновенно исчез в надвигающихся тенях, его чернильно-черные доспехи слились с мраком.
Варогалант
торжественно кивнул, и ему ответили тем же. Никто не проронил ни слова. В этом месте мало говорили. Больше слушали. О, да, здесь слушали постоянно. На первых порах казалось, будто здесь царит безмолвие, но только поначалу. Затем железно-серыми коридорами начинали плыть тихие неразборчивые голоса на языках старше самого человечества. Попытаешься к ним прислушаться, представить смысл передаваемого послания, и тишина траурной вуалью упадет обратно. Оглушительная, абсолютная пока голоса не вернутся, на самом краю слышимости. Обычные люди сошли бы тут с ума.
Голоса принадлежали жутким существам, кошмарам и гротескам, покойникам и глупцам. Не все имели плоть, и не все были по-настоящему живыми, но каждое страшное создание, заключенное с помощью оберегов и санктических кругов, рунически запертых врат и сковывающих цепей, нуль-клеток и предотвращающих заклятий, обладало своей анимой.
Варогалант чувствовал, как они пытаются проникнуть внутрь него, разобрать ментальную твердыню, что он воздвиг вокруг своего разума. В каждой камере и каменном мешке сидел монстр, существо настолько ужасное, что его не представлялось возможным убить или уничтожить оттого ли, что не знали способа их истребить, либо от незнания, не навлечет ли сам акт изничтожения еще большую беду.