Когда Сережа выходил из дома, дед Васька уже стоял возле крыльца в болотных высоких резиновых сапогах. Наготове тяжелело своей ношей кормовое весло, которое тащил Сережа. Если два обычных длинных весла изготавливал сам дед из вяза, то кормовое весло делалось у мастера на заказ со специальной кожаной манжетой на веретене, чтобы весло, когда вставлялось в гуж, сделанный из ремня или толстых веревок на корме лодки для управления, не перетиралось.
Идти до извоза деду и внуку было недалеко. Дед шел прихрамывая, чуть раскачиваясь, как истинный моряк. Сережа вышагивал рядом, гнул плечо под веслом. Дом их стоял на улице Пушкина в самой центральной, ходовой местности по тем временам. Здесь тебе сразу против дома раскинулся большой парк с магазином Раймаг, библиотекой, летним кинотеатром, павильонами, где продавались мороженное, лимонады, возле павильонов стояли высокие столы с мраморными столешницами, где задерживались мужики, выпивая пиво или чего покрепче.
На другой стороне от Пушкина улица Чкаловская. На той улице на самом углу в одноэтажном неприхотливом здании с маленькими окнами, окрашенными в зеленый цвет, находилась Сберкасса. Далее двухэтажные дома, горделивые и наполненные властью Райисполком и Горисполком, после них закрытый кинотеатр Мир из красного добротного кирпича и отделение Милиции. И самое большое достояние это метров триста асфальтной дороги, по которой вечером прогуливался народ, захаживал в парк или в летний кинотеатр посмотреть новинку советского кинематографа. А еще здесь же, возле памятника, посвященному борцам за установление Советской Власти и войнам, погибшим в отечественной войне, принимали в пионеры, а главное в комсомолы будущее великой страны.
Деду Василию и внуку Сереже рукой было подать до извоза. Пройдешь два дома, и вот уже улица Пушкина пересекает улицу Фрунзе. Здесь на углу перекрестка величаво стоял белокаменный дом раскулаченного в революцию купца, теперь же дом определили под школу, где учились начальные классы. Внутри дома деревянные двери, скрипучие половицы, вытянутые окна в белых рамах, словно из бального зала, и высоченные потолки, каких не видывали обычные жилые дома. Невозможно было прийти мимо и не взглянуть на кирпичное здание. Оно стояло так, будто плевалось в сторону советской власти мол, вы хоть и сделали из меня школу для пионеров, а внутри по моим деревянным стенам все же течет голубая дворянская кровь.
Сережа нес, перекинув через плечо тяжелое весло, очень ему хотелось положить его наземь и тащить волоком, но дед такого бы не понял все равно, что рубахой, сшитой собственноручно, пыль на чердаке протирать только портить. От каменной школы путь становился легче, потому что дорога спускалась, словно медленно катилась к реке среди двух огромных бугров земли а по меркам ребенка настоящих гор с ущельем, усыпанным по весне едкой зеленью. Наверху стояли дома, и шла дорога вправо, по которой если пойти пешком, то выйдешь к большой площади и окажешься у покатого обрыва, и тогда тебе откроется великолепный вид на реку, противоположный берег и на лиловое небо в предзакатные часы. Именно там садилось солнце, неохотно клонилось за Собачий бугор, раскрашивая небо желтыми, красными, синими всполохами.
Так жили у нас эти испанцы и что? Куда они делись? продолжал выведывать Сережа. За разговором нести весло куда легче.
Обожди, не так сразу, задумчиво говорил дед. То были летчики из военной школы, что стояла в Кировабаде в Азербайджане. СССР взялся, так сказать, за их подготовку, в помощь Испании, в году этак 37-м. А эти наши испанцы, когда выпускаться стали из Кировабада, узнали, что революция на их родине закончилась и Франко победил. Ну,
а Франко это же фашист. Летчик ему хоть и свой, но уже не нужен. Вот и раскидали испанцев по советским гарнизонам. Четверо нам досталось.
А потом, что стало, потом?
Потом, дед приостановился и переложил весла на другое плечо, война началась с Германией. Испанцы стали за нас воевать, вылетали с нашего аэродрома, когда немец заходил с Калмыкии, да к Сталинграду сунулся. Один из испанцев погиб на взлете. Мессер вражеский пробил. Так и упал носом в займище. Второго тоже сбили.
Дед, как же вы общались? Ты разве испанский знаешь?
Ты шо, внучок, ни вразумию я испанский. Знали они наш, тильки плохо.
Вопросы юного Сережу переполняли так, что если бы их перевести в эквивалент воды, то затопило бы улицу Пушкина до самого их дома. Но разговоры надобно было оставить на потом. На берегу уже стояли женщины с ведрами и ждали извозчика, разговаривали между собой, отмахивались шутками и шептали последние сплетни. Хоть имен их Сережа не запоминал, но знал каждую женщину в лицо.
Все женщины обязательно повязывали голову белыми платками на манер косынки, а поверх платья надевали слегка выстиранные, но белые передники. Женщины каждое утро перебирались на лодке на тот берег на утреннюю дойку к коровам, которые все лето свободно гуляли в займище. На том берегу, в местечке с вырубленным вручную ивняком, женщин дожидался извозчик с внучком, чтобы не возвращаться порожняком.