Я бы напрочь забыла этот досадный эпизод своей сценарной биографии, если б не подружилась потом с Ермолинским. Он помнил. И в весенней Ялте при Каверине, при Татьяне Александровне нет-нет да и вставлял доброе словечко обо мне как о сценаристе. Чтобы уважали. Чтобы человек, «в дальнейшем именуемый Автор», как пишется в договоре, мог сам себя уважать: «держать марку», не бросаться на любую работу, беречь свое имя.
А потом я попала в «святая святых», в кухню Ермолинских, куда не всех пускали. Некоторых не дальше кабинета. Я бывала там на семейных торжествах, а часто и в будни, и с мужем Ильей Авербахом бывала. И много чего еще можно вспомнить. Но об этом могут рассказать и другие, там немало прекрасного народу бывало. А те случаи никто не помнит, я одна помню, и надо, стало быть, записать. И назвать «Майский день именины сердца» или «Как Ермолинский спас Шпаликов а от голодной смерти на берегу Черного моря».
Взгляд с обратной точки
«пропускает потоки поэзии» от «Аталанты» Виго до Трюффо, Рене, Бунюэля, от Барнета до Германа. Разговоры о «самовыражении» считал скучными и бесполезными: «Если есть что выразить, то как-нибудь оно выразится, в каждом кадре, тут думай не думай. Наоборот, многим бы стоило подумать, как спрятать и не выразить свою убогую личность». Да, строг был в суждениях и нелицеприятен. Только к молодым снисходителен и добр, если видел хоть что-то обещающее новизну.
Я рада, что есть эта картина «Голос», люблю ее больше, чем свой замученный вариантами, посеревший от поправок сценарий, по которому она поставлена, люблю все, что мы потом придумывали вместе, в съемочный период, чтобы вернуть единое дыхание первоначального замысла. И недопридумали, конечно. Проволочки (длиной в шесть лет) противопоказаны такой лирической вещи. Но голос режиссера в ней остался, его отношение к миру видно в каждой детали, слышно в каждой интонации. Он ненавидел многозначительность и шаманство, всяческое «надувание». Тех, кто говорит «мое творчество», «в моем творчестве» или «мы, художники». И своего значения никак не преувеличивал. Часто повторял афоризм, переданный нам Козинцевым: «Режиссером может быть любой, кто не доказал обратного».
Уже пора, наверное, но не мне, говорить о его пути, обо всем вместе, что составляет имя режиссер Илья Авербах. Он всегда прибавлял по телефону «если помните такого» когда звонил кому-то не из близких. «С вами говорит Илья Авербах, если помните такого». А его все помнили, все, кто видел хоть раз. Он был выразителен, «киногеничен», поэтому фотографии, если их много, могут многое рассказать, больше, чем слова.
Он был задуман природой для профессии режиссера по темпераменту, по естественной убедительности. От него исходил дух бодрости и борьбы. Он не боялся быть смешным, хотя был тонко остроумен и насмешлив. Это редко сочетается насмешливые люди обычно над собой не позволяют смеяться. Он знал наизусть половину Зощенко и любил этого писателя не меньше, чем своего любимого Булгакова.
Когда-то, больше двадцати лет назад, один наш общий друг сказал мне: «Неужели не знаешь сейчас только один есть молодой режиссер, это Илья Авербах!» «А что он ставит или поставил?» спросила я. «Он ничего еще не поставил, но это неважно. Он поступил на сценарные курсы». Ирония моя недолго длилась, стоило только познакомиться, с первого взгляда не осталось сомнения да, это режиссер, он будет, он сбудется, хотя ничего пока не поставил.
Нет, я еще не умею говорить про это с «обратной точки».
Из книги «Илья Авербах» (А., 1987)
Хроника безответной любви
Нет, что-то он читал газету «Советский спорт». А потом, после операции (двадцать пятого ноября восемьдесят пятого года) эта папка переехала вместе с ним в «реанимацию», в отделение интенсивной терапии. Меня туда пускали в порядке исключения потому что нужно было его кормить, подбирать еду. Потом он лежал в отдельной палате, туда я приносила книги, детективы какие-то, даже маленький телевизор, а эта папка все лежала на тумбочке. Требовалось прочесть и завизировать, срочно, из Ленинграда торопили, там никто не знал, что у него рак, мне строго велено было скрывать это от всех-всех-всех, от его мамы, от студии. Врачи надеялись поставить его на ноги, делали еще дополнительную операцию Хирург Антонов разработал подробную версию, что я должна говорить Илье, что всем остальным. Ну вот, я каждый день открывала эту папку и пыталась ему читать. Казалось бы, интересно про него самого книжка. А он всякий раз говорил: «Потом» Ему уже было неинтересно. Так и не прочел.
А он не догадывался про рак? Он, кажется, сам был врачом?
Да, он окончил медицинский институт и несколько лет работал врачом. В глуши, в районной больничке в Шексне. Кстати, говорил, что был хорошим врачом больные его любили, особенно тетки в возрасте кому за сорок. Он их жалел, видимо, умел с ними разговаривать, утешать, выслушивать. А медицину не любил, считал эти годы зря потраченными. Не Шексну, не больницу, а мединститут, сдавал там
экзамены храпом, но душа не лежала, уже понимал, что в этой области не добьется ничего.