Господин Фицек
ВСТУПЛЕНИЕ
Я одних лет с веком. Не говорите, что это много!
Еще столько всего надо написать, и именно мне, тянущему за собой целые вагоны пережитого. Кроме меня, об этом вряд ли кто напишет, и не потому, что таланта не хватит, а потому, что каждый пережил свое и по-своему. Мое поколение разве что издали может показаться однообразным лесом; приглядись к нему и увидишь, что у каждого дерева свой силуэт, каждое дерево по-своему тянется к небесам.
Все это так, но боюсь, времени не хватит набросать на бумагу то, что, по-моему, прекраснее, существеннее всего. А впрочем, кто знает? Может статься, еще в наш век ученые изобретут такое снадобье, которое даст возможность удвоить человеческую жизнь, как удваивают урожай сахарной свеклы. Хорошо бы! Дожить бы до этого!
Ну, а если и не доживу, если это выпадет на долю вам, молодой гвардии, не беда. Ведь то, что однажды в конце октября началось в Петрограде и до сих пор не завершилось, началось не только ради нас и наших сверстников, но главным образом ради вас и следующих за вами поколений.
Я сержусь на свой век. Полными черпаками отвалил он нам тяжелые испытания, а мне досталось, пожалуй, даже сверх «лимита», хотя я и не привык брать из общего котла больше, чем положено по справедливости.
Люблю свой век. Самозабвенно и горячо. Спасибо ему, что не закутал меня в пуховое одеяло, что и в радости и в беде я мог быть всегда с народом.
Поэтому, глядясь в зеркало, а делаю я это раз в день, во время бритья, смотрю на себя с чистой совестью. Краснеть не приходится.
Дед по отцу, как об этом свидетельствует документ семидесятилетней давности, был поденщиком. В 18481849 годах служил в армии Кошута, не потому, что был сторонником революции, а потому, что у Кошута, как он рассказывал сам, лучше обходились с солдатами, чем у австрийского императора. И, благо выбор был свободный, он выбрал войну за свободу.
Сын его, то есть мой отец, служил рядовым в первую мировую войну и вернулся домой в большом чине: капитан преподнес ему звание капрала. Пусть, мол, радуется! Ничем другим все равно не разжился, не считая того, что совсем невинно подцепил в нужниках Добердо вовсе не невинную болезнь.
Когда фронт рухнул, отец вернулся домой с оружием в руках, так что в Венгерскую пролетарскую революцию ему не пришлось даже снаряжаться прямо со своей винтовкой пошел служить в красную милицию. В ту пору ему было сорок девять лет. Он охранял Государственный банк. И хорошо охранял. А Венгерская советская республика тем не менее пала. Не он был этому виной. Он-то с удовольствием пожил бы при венгерской советской власти еще лет тридцать сорок. Ведь и при Хорти жил еще двадцать пять лет, хотя вдоволь хлебнул горя. Одно его всегда спасало чувство юмора. До сих пор рассказывают: где бы он ни появлялся в романе я с него писал г-на Фицека, всюду через несколько минут начиналось веселье; впрочем, если задуматься хорошенько, он не всегда толковал о веселых вещах. Умер отец семидесяти четырех лет от роду.
Вероятно, об этих царственных дарах о земле, о дворце и вспомнил мой отец, когда однажды поручил кому-то написать письмо королю (сам-то он писать не умел). В письме он просил помощи под тем предлогом, что принял основательное участие в повышении деторождаемости отчизны, произведя на свет десятого ребенка. Уж и не знаю почему, но письмо осталось без ответа.
Детство мое ничем не отличалось от детства других таких же детишек
с окраины. В марте мы бегали уже босиком, и только в октябре возвращали нам башмаки, которые все это время дремали друг на дружке в сундуке.
Хотя тогда, казалось, я и не обращал на это внимания, однако босые ноги, видно, крепко врезались мне в память. Даже спустя двадцать лет случалось мне иногда видеть сон: сижу среди девушек и, краснея от стыда, прячу босые ноги. Как отрадно было потом проснуться и увидеть под стулом башмаки, поджидавшие меня с разинутыми ртами!
Когда я окончил четыре класса, отец по настоянию учителя, мол, способный мальчик, жаль, если пропадет, записал меня в реальное училище. Покачивая головой, положил он на равнодушный директорский стол семнадцать золотых крон. Несколько месяцев ходил я в училище, и мне было очень худо среди хорошо одетых мальчиков из зажиточных семейств. Но и тут мне вскоре повезло: школа потребовала еще восемьдесят крон платы за обучение. Отец не то чтобы изменил своему решению, но как раз в это время в семье у нас разразился небольшой экономический кризис, и пришлось меня взять из реального училища. Счастливый вернулся я к «своим», в начальную школу.
Потом пошла чехарда. Я попал в городское училище, затем два года спустя сдавал снова экзамены в реальное. Поступил в пятый класс. Но опять не мог ужиться со знатными соучениками, хотя к этому времени приобрел уже изрядный жизненный опыт, как и всякий подросток с рабочей окраины. Видно, с реальным училищем мы так и не могли поладить. И наконец, в 1917 году меня выгнали окончательно, хоть и довольно вежливо: провалили по многим предметам да так «изувечили» отметку по поведению, что я больше никогда не мог попасть в среднюю школу. И плюнул на все. Но позднее все-таки с болью вспоминал, как жестоко обошлись со мной.