Та чин чай тай-тай, Туркофу, читала по бумажке миссис Баулби, собираясь с визитом к супруге немецкого посла.
Oui, Madame,[1] отвечал шофер Шуан.
Пэй тай-тай, Кун Сянь хутун, произносила она, желая навестить жену доктора Брея. Только вот беда: и миссис Беннетт, жена коменданта английского гарнизона, и миссис Бейнс, жена капеллана, тоже почему-то оказались Пэй тай-тай, что привело миссис Баулби в совершенное замешательство.
Странности начались неделю спустя. А может, и раньше, просто она их не замечала, поглощенная списками и труднопроизносимыми китайскими именами. Так или иначе, к концу недели миссис Баулби могла бы поклясться, что слышит возле себя в машине французскую речь. Однажды она ехала за мужем в клуб по улице Марко Поло голос отчетливо произнес: «Cest lui!»[2] страстно, с придыханием, так ей, во всяком случае, показалось. Стекла в машине были опущены, и миссис Баулбн решила, что слуги говорят между собой по-французски.
Но странности на этом не кончились. Несколько раз она различила тихий вздох. «Нервы», подумала миссис Баулби; Пекин явно вреден для ее расшатанных нервов.
Еще два-три дня она грешила на «нервы», но потом вдруг поняла, что не права. Она ехала по Да Цяньаньцзе, большой шумной улице, что тянется вдаль к востоку и западу от Посольского Квартала; позвякивая, торопились по ней трамваи мимо красных стен и золотых крыш Запретного города; мерно брели груженные корзинами с углем верблюды; веками эта улица принадлежала им безраздельно, теперь же они шли, по-прежнему не останавливаясь, а «доджи» и «даймлеры» терпеливо ожидали своей очереди: новый Китай уступал дорогу старому. Стоял нежаркий, ясный апрельский день; в Квартале на Посольском спуске мелькали велосипедисты; игроки в поло тоже вышли на площадку: на подъезде к улице Хэдамэнь миссис Баулби различила сквозь пыльное облако белые и красные футболки. Тут машина остановилась на перекрестке, пропуская к огромным воротам чинную цепочку верблюдов.
Радуясь передышке, миссис Баулби вольготно откинулась на подушки. Ее завораживал и погожий день, и непривычная красота чужого города. Воистину, волшебна пекинская весна! Настроение омрачал лишь предстоящий матч. И что Джим находит в этом поло? Ужасная игра. Вдруг ее размышления прервал голос кто-то совсем рядом произнес: «Au revoir, mon très-cher! Ne tombes pas, je ten prie»[3]. Последний верблюд пересек улицу, машина двинулась вперед, и тут же на сей раз сомневаться не приходилось раздался вздох и прежний голос в сердцах проговорил: «Се polo! Quel sport affreux! Dieu, queje le déteste».[4]
Это уж точно не шофер! Миссис Баулби поймала себя на том, что и сама заговорила вдруг вслух. Так, ага, переднее стекло поднято. Да и голос низкий, чуть хрипловатый женский голос, с хорошей дикцией и богатыми интонациями не шел ни в какое сравнение с гортанным говором Шуана. И с чего бы шоферу вздумалось такое говорить, смешно даже. «Но это и не нервы, рассудила миссис Баулби, припомнив услышанное еще раз. Она и в самом деле говорила!» А мгновение спустя на миссис Баулби снизошло озарение: «Значит, и Cest lui тоже говорила она!»
Миссис Баулби была озадачена, встревожена, но, как
ни странно, отнюдь не напугана. Итак, красивый голос говорит у нее в машине по-французски. Бред? Да. Немыслимо? Да. Но почему-то совсем не страшно. Вообще, миссис Баулби гордилась своим здравым смыслом, хотя ничем, по обыкновению, этой гордости не выказывала. Разъезжая в тот день по магазинам, проставляя галочки в списке, она неустанно обдумывала ситуацию, крутила и так, и эдак со всех точек зрения. Факт, однако, оставался фактом, а недоуменных вопросов не убавлялось. К концу поездки миссис Баулби хотела лишь одного услышать голос снова. Да-да, это смешно, нелепо, но пусть зазвучит опять! И желание ее исполнилось. Через час «бьюик» свернул обратно на Посольскую улицу. На матч миссис Баулби явно опоздала, последний тайм уже закончился, игроки разъезжались на рикшах, и автомобилях, над площадкой еще курилась в закатном солнце красноватая пыль. Едва «бьюик» поравнялся с воротами, миссис Баулби услышала голос на этот раз не рядом, а перед собой, как если бы говорившая высунулась в окно. «Le voilà»[5], прошептал голос, а потом вдруг громко окликнул: «Jacques!»[6]. Миссис Баулби тоже потянулась было к окну посмотреть на Жака, но быстро одумалась и откинулась обратно на подушки. И тут рядом с ней прозвучало: «Il ne ma pas vue»[7].
Чудеса, да и только! Она сидит в машине, и за окном все так реально:, Посольская улица, Бельгийский парк, немецкое посольство; впереди трусцой бегут рикши, с тротуара приветственно машет мадам де Рин Но и женский голос рядом с нею реален: зовет какого-то Жака; печалится, что Жак играет в поло; ненавидит игру за то, что Жак может упасть, расшибиться Какой удивительный, нежный голос! Кто эта женщина? И кто такой Жак? «Mon très-cher», говорила она. Какие чудные слова. И как совпали, слились они с этим днем, с этим городом, с ее собственным настроением там, на перекрестке, когда она любовалась весной и ненавидела поло из-за Джима. Ей захотелось вдруг тоже назвать мужа «mon très-cher», только он к такому обращению не привык, не поймет.