ему выносили подносы с непроданными за день сластями. Почувствовав, что все в сборе, он неизменно задавал один и тот же вопрос:
Сколько осталось?
Немного.
А именно?
Четыре фунта майсурской халвы
Это пойдет на завтра.
Фунт джилеби .
Завтра они уже будут не те. Хорошо, можешь идти.
Мальчишка-подручный относил на кухню подносы с непроданными сластями и неслышно исчезал. Повара ждали, чтобы и их отпустили.
Джаган спрашивал:
Окна все закрыты?
Да.
Джаган говорил старшему повару:
Завтра не делай джилеби. Не понимаю, почему они не идут?
При мысли о непроданных сластях у него портилось настроение. Они его мучили, словно заноза в руке. Он любил, чтобы к концу дня на подносах не оставалось ни крошки.
На этом разговор не кончался.
Что же делать с остатками? спрашивал Джаган.
Старший повар старался его успокоить:
Попробуем что-нибудь новенькое, если вы позволите. Ручаюсь, что завтра у нас ничего не останется. Пустим все снова в котел и приготовим что-нибудь другое.
В конце концов, это ведь тот же сахар, мука и приправы, замечал философично Джаган, убеждая себя принять неизбежное решение. Нужно же быть практичным продукты все дорожают.
Когда все уходили, Джаган откладывал священную книгу в сторону и выдвигал ящик своего стола. На дне ящика, чтобы приглушить звон высыпаемых монет, лежало сложенное вдвое полотенце.
Пальцы его быстро, словно пальцы пианиста-виртуоза, сортировали деньги. Монеты в пять, десять и двадцать пять ан складывались в аккуратные столбики, он пробегал по ним взглядом и через четверть часа подводил итог. В маленькой книжечке Джаган делал короткую запись, а более подробную в бухгалтерской книге, предназначенной для посторонних глаз. В маленькую книжечку вносилась только та сумма, которая поступала после шести. Это был особый, независимый доход, свободная, так сказать, наличность, непорочно зачатая, самозарождающаяся, возникшая из ничего, самой судьбой предназначенная к тому, чтобы избежать налога. При первой возможности он обращал ее в новенькие хрустящие ассигнации, связывал их в пачки и прятал на чердаке, там, где лежала фотография мистера Ноубла.
Джаган в последний раз взглянул на деньги в ящике стола, тщательно запер его, четырежды дернул ручку и с шумом отодвинул кресло. На дверь он повесил огромный медный замок, повернул ключ, положил его в карман и сказал:
Капитан, проверь-ка замок!
Сторож схватил замок, словно ручную гранату, и изо всех сил тряхнул его.
Это очень крепкий замок, господин. Таких теперь не достанешь. Уж я-то в замках разбираюсь. Его небось сделали в деревенской кузне
И он начал длинный рассказ про замки и деревенские кузницы. Но Джаган оборвал его.
Так гляди в оба, сказал он.
Капитан отдал честь. День кончился.
2
Домой, домой. Сыну там, верно, скучно одному. Не сегодня
Идя по обочине, он погрузился в свои мысли. Мимо него катили повозки, возницы погоняли лошадей пронзительными криками. Проехало несколько велосипедистов, промчался мотороллер и два-три автомобиля. Они громко гудели. Потом движение стало меньше и наконец совсем прекратилось. Значит, он прошел уже улицу Кабира вокруг царила тьма, здесь не было лавок с освещенными окнами. Над сточной канавой, на углу Базарной и улицы Лоули, был маленький мостик. Как всегда, у мостика сидел городской нищий, смотрел на прохожих и плевал в канаву, а у стены стоял осел, словно напрашивался, чтоб и в
него плюнули. Джаган знал, чего ждет нищий листьев, на которых едят. Их на улице Кабира выбрасывали после еды за дверь. Нищий собирал их, счищал руками остатки овощей и риса и набивал ими желудок.
«Нужно бы, чтобы вся нация отказалась от обычая есть с листьев, размышлял Джаган. Ели бы с тарелок, тарелки можно вымыть и оставить, не то что листья, которые выбрасывают на улицу, чтоб они доставались нищим».
Внезапно его захватила мысль о всевозможных преобразованиях в жизни нации.
«Если все откажутся от листьев для еды, торговцы листьями разорятся. Придется им искать себе какое-нибудь другое занятие. Но прежде следует подсчитать, какой процент населения ест с листьев, а какой с тарелок. Каких тарелок? Серебряных? Алюминиевых? Или из какого-нибудь другого металла? Сколько людей собирают опавшие листья в лесах вокруг Мемпи, а потом скрепляют их по углам черенками? А сколько выращивают особые банановые пальмы, листья которых служат вместо тарелок?»
И пока все это не будет проделано в общенациональном масштабе, нищий этот так и будет сидеть у моста.
Поздно вечером он вылезал из своей канавы и шел по улице, останавливаясь у каждой двери.
Матушка, кричал он, подайте горстку риса голодному
Голос у него был глубокий и сильный, он проникал за любую дверь и доходил до самой кухни. Маленьких детей стращали этим нищим его называли трехглазым.
Этот человек позорит нацию, произнес Джаган про себя.
Пройдя два квартала, отделявшие его от памятника Лоули, он почувствовал, что в голове у него гудит от всех этих национальных и общечеловеческих проблем и связанных с ними трудностей.