ветром, подставил свои огромные ладони, готовясь принять странников, павших с небес.
Успел! - мелькнула мысль у Дженнака. Последним усилием он расстегнул пояс, намотал конец на кулак и перевернулся в воздухе, целя ногами под гребень мелкой волны. Ментальная мощь его иссякла, и пространство вокруг снова сделалось зыбким и ненадежным, не сулившим опоры внезапно отяжелевшим конечностям; Чени, обхватившая его за шею, тоже вдруг стала неподъемно тяжелой, словно тело ее налилось свинцом. Но эти ощущения уже не пугали Дженнака; из прежнего опыта он знал, что физические силы вскоре вернутся, восстановленные пищей и сном. Вот только в ближайшие пару дней ему не поднять ни камня, ни серебряного блюда, ни кувшина с вином - разве лишь квадратную аситскую монетку с отверстием посередине... Но сейчас это значения не имело; сейчас он вновь доказал, что остается прежним неуязвимым Дженнаком, что ярость стихий бессильна перед ним, как и оружие врагов.
Потерявший сознание асит с плеском ушел в волны, и Чени, легонько оттолкнувшись от спины Дженнака, тут же последовала за ним. Ее гибкая фигурка скользнула в прозрачной глубине, но в следущий момент Дженнак потерял ее из вида - удар о воду был ошеломляющим. Не столь уж сильным - таким, словно он прыгнул с двадцати локтей - но дело тут заключалось не в силе. Выходит, память подвела, думал Дженнак, выгребая к поверхности; память Тэба-тенгри, прожившего в этих краях половину века, кочевавшего и воевавшего в лесах и горах по обе стороны Байхола. Выходит, забыл он, что воды озерные холоднее льда, ибо глубок Байхол словно море, и солнечные лучи не могут прогреть его в самый жаркий сезон... Забыл! А мнилось, будет помнить вечно... как плескался в этих водах с молодой Заренкой... совсем еще юной, семнадцатилетней... еще до того, как вошла она в их новый дом - по воле отца, атамана взломщиков, и собственному влечению... Где же могила ее?.. Тоже забыл?.. Нет, нет!
Сердце захолонуло в мгновенном ужасе, но тут он пришел в себя и все припомнил: и нежные губы юной Заренки, и седые пряди ее, когда лежала она в сосновом гробу, в какие изломщики и россайны кладут умерших. Вспомнил и место, где ее похоронили - в светлой березовой роще, за дейхольским стойбищем... Она любила березы, и в молодых годах сама казалась похожей на березку... и сладкой была, как березовый сок по весне...
Дженнак вынырнул, стуча зубами и отфыркиваясь, бросил взгляд на берег, темневший в двух сотнях локтей, и решил, что свалились они в ту самую бухту, откуда взлетели крыланы мятежников. Небо над головой было чистым, от «Серентина» не осталось и следа, и лишь две крохотные черточки, уходившие вдоль Селенга к югу, напоминали о свершившейся катастрофе.
Воды перед ним раздались, и появились влажные темные локоны Чени, а затем и ее руки, вцепившиеся в воротник аситского мундира. По контрасту с намокшей черной курткой лицо спасенного казалось невероятно бледным, и Дженнак не сразу признал в нем Туапа Шихе; акдам, разумеется, был без сознания и выглядел так, будто казнили его лютой казнью в бассейне с кайманами, что терзают жертву, пока не выпустят кровь - всю, без остатка, до последней капли. Но кайманов в Байхоле не водилось, так что бледность Туапа объясняли другие причины - скорей всего, холод и едкий дым, попавший в легкие.
- Ну, вот, - сказала Чени, поддерживая голову асита на плаву, - ты обещал тигров и разбойников, а что мы имеем вместо этого? Что, я спрашиваю? Холодную ванну да полумертвого Туапа...
- Еще я обещал озеро, - отозвался Дженнак. - В озеро мы и свалились. А Туап... Тут я согласен, Туап Шихе идет сверх обещанного.
Чени окинула его строгим взглядом - примерно так, как смотрит мать на расшалившееся дитя.
- Шутишь, милый? А доберешься ли до берега? Вид у тебя как у белой ламы с остриженной шерстью. Может, бросить Туапа, а вытащить тебя?
- Я доберусь, - сказал Дженнак. - Я не лама, а несчастный голодный волк, и нужны мне сейчас еда и ласка.
- Все будет, - пообещала Чени, направляясь к берегу. Плавала она как морской тапир и, несмотря на изящную тонкую фигурку, была крепкой, словно юное деревце. Впрочем, все светлорожденные отличались жизненной силой; недаром век их был долог, и даже на склоне лет они казались молодыми.
Превозмогая слабость, Дженнак греб к берегу. Чени, фыркая и придерживая голову акдама над водой, плыла за ним. Они добрались до пляжа, вытащили Туапа Шихе на берег, затем Дженнак взвалил его на спину и, с трудом переступая окоченевшими ногами, побрел к скалам. Они поднялись на тридцать или сорок локтей, вошли в сосновый лес и свалились на землю, поросшую мхом. Надвигался вечер, солнце низко висело над непролазной чащей, и с озера дул прохладный ветерок. Поздняя
весна, да и начало лета в этих краях не дарили теплом; дни были жаркими, ночи - холодными, и дейхолы, исконные лесные жители, жгли костры и кутались в шкуры волков и медведей.
- Хорошо бы согреться, - сказала Чени, стуча зубами.
- Да, - согласился Дженнак. - Собирай хворост, чакчан. Я разведу огонь.
Он опустил Туапа Шихе в моховую поросль, торопливо изба-1 вился от груза, бросив кучей мешок, оружие и куртку с капюшоном, и стал рубить клинком смолистые сосновые ветви. Одни годились в костер, из других Дженнак соорудил решетчатую загородку между двумя стволами, как обычно делали дейхолы; она защищала от ветра и сохраняла тепло. Куча топлива быстро росла, и наконец Дженнак опустился перед ней на колени, вытянул руки и представил, что в его ладонях концентрируется жар. Ощущение было неприятным; пальцы и кожа ладоней горели, но это не согревало его, он по-прежнему дрожал от холода. Зато хворост вспыхнул - сначала нерешительно, потом язычки огня стали больше, огонь с жадностью набросился на сухие сучья и шишки, потянуло дымом, раздались щелчки и треск.