Всего за 176 руб. Купить полную версию
«Уж то-то потчуют зятьков, то-то задабривают! – думает Март. – Так бы и всегда! А то вон, как я погляжу, не всем в гостях радостно. Был у тёщи да рад утёкши!»
С четверга не токмо в Николиной Сторонке, а и по всей Руси вступила в свои права «Широкая Масленица».
Все в деревне про свои хозяйские дела позабывали, пируя и веселясь вовсю. Под вечер «широкого четверга» Март и сам устал до нет мочи. Уж то-то была потеха, то-то веселье! Он и с мужиками в силе да проворности соревновался, и на кулачки с ними бился, и от души пировал, и снежный город с деревенскими приступом брал, и через костёр прыгал, и на лошадях с ветерком катался. Да уж, любо-дорого вспомянуть! Как говорится, и на горках покатался, и в блинах повалялся!
В пятницу, на «тёщины вечёрки», теперь уж из двора в двор тёщи к зятьям в гости шли. На дворе мартовский ветер до костей пробирает, а в хатах тепло да уют. Видит Март, тёщ в Николиной Сторонке принимают радушно, хлебосольно. Блины в доме у зятя матушкам родные дочки пекли, изо всех сил старались не посрамить родительницу.
В субботу, на «золовкины[88] посиделки», Март ещё пуще землю-матушку холодить взялся. Деревенские бабы опять по хатам хлопотали. Им сегодня надобно мужнину родню уважить, а перво-наперво сестриц супружника, своих золовок.
Прошёлся Март по деревне – редко кого на улице встретишь.
Зато в избах людно, гомонливо. Невестки сродников потчуют, золовок одаривают, беседы задушевные ведут.
А на следующий день уж и Прощёное Воскресенье[89] приспело. В Николиной Сторонке шумно, всем миром проводы Масленицы справили, её чучело сожгли да пепел по полям разметали, чтоб урожай был хорош.
Но, как говорят, «не всё коту Масленица, будет и Великий пост». Так и первого дня поста дождались, тужилки по Масленице справили. Март-марток и сам будто затужил. Он то холодом пахнёт, то белым снегом дороги переметёт.
Шло время и, хошь не хошь, а уж и Апрель-месяц не за горами. Тут и Сороки святые[90] подошли – большой праздник, светлый. Русь Святая церковным звоном да Службами сразу сорок святых славит. Они веру крепкую имели и за веру свою живота не пожалели. Оттого-то их на Руси и стар и млад величает.
Баба Нюра к этому дню, как заведено было, жаворонков из тестица вылепила, в печь посадила и испекла на славу. Всех внуков наделила, соседских детишек угостила. А старшая невестка бабы Нюры, Евдокия, решила выпечь к празднику колобки[91] золотистые, румяные. Мастерица она с тестами возиться! Она и расстегаи, и караваи, и курники[92] к свадьбам печёт.
Дают хозяйки по всей деревне детишкам угощенье знатное и всё приговаривают:
– Берите, кушайте на здоровье, это вам гостинчик из леса, от зайца!..
«Ишь ты, и тут от зайца! – всплеснул руками месяц Март. – Без него – никуда. И за что только серого пострела в таком почёте держат?»
Глядит Март, как детишки уплетают колобки подрумяненные, и всё умиляется, всё тешится. Как тут не вспомнишь: «Сороки святые, колобаны золотые». Вкуснотища! А ещё сразу припоминаешь хвастливого колобка из сказки: «Я колобок-колобок, по амбару скребён, по сусекам[93] метён, на сметане мешен, в сыром масле пряжен[94], в печку сажен»!
Март тоже отведал колобов сытных, золотых, ел и всё думал, что никому не надо быть хвастливому, как колобку из сказки, нельзя, как он, родительского наставления не слушать да на судьбу, как заяц в лесу, жаловаться.
С теми мыслями Март дальше по земле пошёл и сам того не заметил, как перед самым Апрелем оказался.
Апрель
С первым, ненадёжным ещё весенним теплом пришёл в деревню Апрель-месяц – добрый молодец.
Он яркому солнышку подмигнул, подснежники в прохудившейся снежной перине отыскал, журчание ручейков послушал. По окрестностям прошёлся, огляделся, осмотрелся, реке ход дал, из ледяных оков её освобождая. Тут же юркая ледоломка[95] вглубь леса полетела другим птицам порассказать, что она, дескать, своё дело сделала, хвостиком лёд проломила, что в верховьях лёд тронулся и теперь уже половодье не за горами.
Улыбнулся Апрель её новостям.
– Ну, суета! А ведь верно, пичужечка! Апрельский снег тает споро, а вешние воды и самому царю-батюшке не остановить!
Идёт Апрель дальше, чириканье воробышков слушает.
Прошёл по подлеску – первые листочки развернул, в берлогу заглянул, пучок солнечного света туда бросил, чтоб её косолапого хозяина разбудить.
– Вставай, Мишенька! – звонким голосом зовёт бурого ломаку Апрель. – Просыпайся, а то скоро талая вода бока намочит!
Вышел Апрель-месяц на опушку и видит: стоят у него на пути два обоза гружёные, а хозяев рядом с ними и не видать вовсе. Подошёл он ближе, поглядел, что за товар такой, и глазам своим не поверил. Лежат горою сокровища несметные: меха куньи да собольи, бобры[96], шапки горлатные[97] да парчовые с меховыми околышами[98], одёжи богатые, сплошь саженым жемчугом, канителью[99] да битью[100] расшитые, отрезы[101] дорогие, узорочье[102] разное.
«Откуда это тут? – думает Апрель и всё по сторонам оглядывается. – Никак в толк не возьму».
Тут дровосеки на своей лошадёнке мимо ехали, увидали скарб невиданный, себе взять захотели. Да только разделить между собою поровну не смогли, всё жадничали, горланили, друг другу ни в чём уступать не желали.
На их крики других зевак понабежало. И все меж собою спорят, не знают, как исхитриться да себе всё и забрать.
Слышит Апрель, как один грамотей громче других кричит:
– Это всё моё, моим дочкам-красавицам везли под заказ да старухе моей. За всё плачено. А ну, руки прочь!
– Не по Сеньке колпак! – орёт другой. – Кишка у тебя тонка столько добра понакупить! Жирно будет твоим дочкам в таких нарядах хаживать, чай, не королевны!
И ну драться меж собою, будто собаки.
А Апрель всё к каждому шороху в лесу прислушивается, всё к каждой веточке присматривается: не объявятся ль сами собою те купцы, которые скарб везли?
А вокруг возов уже народу прилично собралось, и всяк человек на свой нос чужим добром распорядиться хочет. А тут уж и ночь скоро, надо б дотемна богатства невиданные в деревню перевезти. Не в лесу ж бросать!
А в Николиной Сторонке, как прослышали про возы, товаром диковинным гружёные, ещё больше народу на улицу высыпало – на сокровища поглазеть. Дивится Николина Сторонка, диву даётся!
Тут купцы стали меж собою совет держать, чьё это всё добро да куда его везли.
– Не пойму я ничего, – говорит старый купец Григорьев. – Старинная тут одёжа, не простая, чай, не вчера шитая… Одно скажу: тут платья знатные припасены, они с рукавами длинными, что аж по земле волочатся. Их тому везли, кто богат несметно, кто спустя рукава работает да в хоромах, в палатах каменных живёт, как сыр в масле катается.
Потом пощупал он одною рукою воротник высокий, жемчугами низанный да яхонтами драгоценными расшитый, и молвит дале:
– Такой воротник на боярской одёже «козырем»[103] зовут, он всякого вельможу знатней да важней сделает. Оттого и ходит знатный вельможа козырем, он всякой там мелюзге не чета. Шапки тут тоже хорошие, высокие, в целый локоть[104]. Они из куньих горлышек да соболей шиты, а значит – не копеечный товар! Не каждому по зубам! А коли кто богат да знатен – так тому и шапку высокую носить должно.
«Да уж, – думает Апрель-месяц, – богат товар и для богатых везётся… Тут и сапоги сафьянные[105], с золотыми нашивками, и шелка наилучшие – дамасские[106], и кокошники расписные, и бархат, и аксамиты[107], и камка[108], и тафта[109], и чего тут только не найдёшь. Тут грубого миткаля[110] нету!..»
– Эх, нарядить бы красавиц русских во все эти убранства, – говорит молодой да удалой Иван Степанов, купеческий сын. – Вон тут всего сколько, на всех хватит!
– И то верно, – ответствует его отец. – Премного красавиц на Руси! Глядишь на девок, а перед глазами будто сама красавица-зима в сверкающих аксамитах проходит, осень золотая проплывает в дорогих ферязях[111] из парчи да бархата золотного[112], лето тёплое в камке разукрашенной на бегу подмигивает, аль весна цветистая в шелках драгоценных тебе приветливо улыбается.