- Скажите, Николай Филиппович, как Вы относитесь к оперному пению? - спросила госпожа Елена.
- Вряд ли меня можно назвать истинным ценителем, если Вы об этом, но я с удовольствием слушаю хороших исполнителей, таких, например, как сегодня.
- Так Вы были на "Князе Игоре"? А ведь мы только что оттуда!
- Удивительно! Как же я мог не увидеть Вас?
- О! Мы чуть-чуть опоздали - признаюсь, то была моя вина, хотя я обожаю оперу. А Всеволод, увы, не слишком-то ценит высокое искусство - после третьего действия он и вовсе спрятался в буфет, где и обрел гармонию в обществе пары бутылок Бордо. И мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы извлечь оттуда моего несносного братца! Из оперы мы уехали едва ли не первыми - опять же по настоянию этого медведя - ему, видите ли, буфетные закуски на один зуб, и перед отбытием на корабль он желает отобедать по-настоящему! И что было делать? Не могла же я бросить в одиночестве любимого братика!
Какое-то время разговор крутился вокруг оперы, неожиданных гастролей звезд Большого театра, и обсуждения их голосов, конечно же великолепных и конечно же бесподобных. Николай, не слишком большой любитель разговоров ни о чем, едва ли не заскучал. Однако вскоре беседа свернула на соответствие оперы своему первоисточнику: "Слову о полку Игореве" и вот это-то было совсем не в традициях пустопорожней болтовни. Елена Васильевна смогла удивить Николая - кто бы мог подумать, что красавица разбирается в писаниях давно минувших лет? Кавторанг вспомнил слова госпожи Русановой: "Общественное мнение считает, что красавицам ум ни к чему", - и ему стало стыдно. Он про себя полагал, свои взгляды более прогрессивными в сравнении с общепринятыми - а вот поди ж ты.
- Однако, пора мне поторопиться, - изрек Русанов, глядя на большие настенные часы:
- Катер отходит через полчаса.
- А Вы, Николай Филиппович? Вы ведь, наверное, тоже торопитесь на корабль? Можно, я попробую угадать? Наверняка на "Цесаревич"!
- Да почему же на "Цесаревич"? - пробасил Всеволод Львович.
- А потому что мне кажется, что Николай Филиппович воевал, а где же он мог это сделать, если не на "Цесаревиче"? Ведь ты же сам мне рассказывал, что этот броненосец единственный из всего вашего флота воевал с японцами!
- Нет, я не с него - ответил Николай.
- Вы правы, я действительно воевал... на "Бородино".
- Ой! - Елена Васильевна прижала салфетку к губам, со смущением, испугом (но и неподдельным интересом)
глядя кавторангу в глаза.
- Простите меня, пожалуйста, мне не следовало говорить об этом.
- Право, Елена Васильевна, не стоит извинений. Все же прошло почти десять лет, и я давно научился смотреть в прошлое без эмоций. -покривил душой Маштаков:
- Но Вы же тогда...Вы были в плену?!
- Да, я провел в Японии чуть больше года.
- Я... очень рада знакомству, Николай Филиппович. У меня по вторникам и субботам к шести часам собирается небольшое общество, среди которого нередки интересные люди. Буду рада, если Вы к нам присоединитесь.
И как можно было бы не принять такое предложение?
Николай вернулся на "Севастополь" в самом приподнятом настроении, давно он не чувствовал себя так хорошо! Смеркалось, и кавторанг не отказал себе в удовольствии, набив трубку любимым "кэпстеном" и плеснув в бокал коньяк на два пальца: посидеть напротив распахнутого иллюминатора небольшой своей каюты, наслаждаясь ночной свежестью и любуясь тихо разгорающимися на небосводе холодными бриллиантами звезд. Все было хорошо, но пора уже и спать - утро моряка начинается рано.
...но не успел Николай как следует окунуться в сновидения самого приятного толка, как настойчивый шепот верного Кузякова вернул его на грешную землю:
- Вашблагородь, проснитесь! Вставайте, Вашблагородь!
- А? Что? - не сразу сообразил кавторанг спросонья
- Так что передали - всех господ офицеров просят в командирский салон.
Опять вдруг заболела давно не дававшая знать о себе рука, но Николай даже не поморщился - не до того сейчас. Быстро собравшись и широко шагая к командирскому трапу, он не строил иллюзий: существовала одна-единственная причина, по которой офицеров стали подымать за полночь и гнать к командиру. Так что Николай ничуть не удивился, когда совершенно свежий, одетый словно бы на парад командир "Севастополя" Бестужев-Рюмин объявил:
- Господа офицеры! Я должен сообщить вам, что Государь Император приказал произвести мобилизацию Балтийского флота.
Обведя тяжелым взглядом офицерское собрание Анатолий Иванович закончил:
- Это война, господа.
ГЛАВА 15
Операция катилась в свиную задницу, но винить за это контр-адмирал Беринг мог только самого себя. А ведь все так хорошо начиналось!
Мишке, старый ипохондрик, неясно как выслуживший эполеты контр-адмирала, теперь в них и преставится, потому что производства в следующий чин ему не видать. Не то, чтобы Беринг имел против него что-то личное, но Мишке, командуя силами береговой обороны Балтийского моря, оказался явно не на своем месте. И к тому же сделал все, чтобы прискорбная для контр-адмирала перспектива сдохнуть от скуки в штабе Генриха Прусского воплотилась в жизнь. Беринг вовсе не искал такой смерти - цинизм и жажда сделать карьеру удивительным образом мешались в его душе с неуемной инициативой, желанием настоящего дела и боя: лелея мечту дорасти когда-нибудь до командующего хохзеефлотте, он не желал становиться паркетным моряком. Однако ж Судьбе угодно было не пропустить честолюбивого контр-адмирала в действующий флот, законопатив его прямо перед началом войны на штабную работу к гросс-адмиралу Генриху.