Я очень любил каймак. Утром осторожно снимали его железной ложкой и собирали в пиалу всегда получалась полная пиала, эту самую вкусную часть молока мне и подавали к завтраку. Только я знал вкус каймака. И вот я ждал каймака, а каймак почему-то не появлялся. Тетя Кырмыз, вместо того, чтобы принести и подать мне в моей любимой пиале с алыми узорами мое любимое лакомство, занималась в это время ишаком, бросала перед ним сухую колючку, корм. О-о, как я ненавидел сейчас ишака! Виляя хвостом, фыркая, выделяя обильную слюну, он с наслаждением жевал крупными белыми зубами колючку. А мне каймак не подавали!
Может, она забыла? Я терпеливо ждал, не притрагиваясь к хлебу и чаю. На сачаке лежал большой кусок желтоватого сахара. Сахар я очень любил, но как ни любил, я к нему тоже не притрагивался, потому что сахар я любил к ужину, а к завтраку предпочитал все же каймак. Отламываешь кусочек чурека, макаешь в каймак и ешь, запивая чаем. Есть надо, точно рассчитывая, чтобы пиалы каймака точно хватило на ломоть чурека и чайник чая. Иначе истинного удовольствия не получишь. И так, плотно поев, можно потом пойти пройтись по окрестностям, все еще ощущая вкус чурека с каймаком. Можно заглянуть через дыру в хижину чернокнижника Шукура и увидеть, как он сидит в странной позе и играет, не прерываясь, на дутаре. Он ждет волшебную птицу Мекил. Птица должна прилететь и сесть на его плечо или же на гриф дутара. Он ждет денно и нощно. Когда мифическая птица прилетит, она будет исполнять все его желания. И чернокнижник Шукур будет повелевать нашим поселком, делая с нами все, что ему вздумается.
Я каждый день ходил после утреннего каймака посмотреть, не прилетела ли к нему Мекил. Если прилетела, я думал ее прогнать, а может, и застрелить. Потому что мне не хотелось, чтобы чернокнижник имел власть над нами. Вдруг в голову ему придут бредовые идеи? Однажды на собрании жителей поселка он угрожал: «Вот прилетит Мекил, я вам всем покажу!»
Чернокнижник ждал птицу, я ждал каймак. Вот я вырасту на каймаке большим и сильным, и тогда покажу чернокнижнику с его птицей!
Я ждал терпеливо, хотя негодование во мне подымалось все выше и выше, по позвонкам вверх к макушке, такой упругой волной, что я сидел уже как надутый шар; еще чуть-чуть и мог взлететь.
Но я ждал со злым терпением, не выпуская наружу наполнявшие меня крик, обиду, ругательства, слезы и сопли. В горле накопилась у меня страшная сила.
А тетя Кырмыз, закончив кормить ишака, прошла мимо меня к курам, которые жутко кудахтали за моей спиной. К тому же она, как назло, улыбнулась мне и спросила мимоходом:
Чего не ешь?
Не понимает, что ли, почему я не ем?!
Я вскочил с места, схватил этот кусок сахара и швырнул его в кур. Тетя Кырмыз прижалась спиной к хижине, поднеся испуганно руки к лицу.
Душа моя, что с тобой? притворялась, что не понимает.
Я сел и снова стал ждать. Я хотел, чтобы она сама поняла, догадалась и принесла наконец-то каймак. Но она ничего не понимала. Вошла зачем-то в хижину. Я ждал она не выходила. Чай остывал, в животе свербило.
Я сжимал от злости пальцы ног. Тетя не выходила. Тогда я на цыпочках приблизился к хижине она сидела на кошме перед маленьким обломком зеркала и, распустив черные, атласные волосы,
расчесывалась.
Вместо того, чтобы подать мне каймак! О, какая злость меня охватила! Я ворвался в хижину как ветер-джинн, смерч. Я едва не лопнул, как шар, от злости! Она испуганно вытаращила глаза, отползла в сторону.
Где каймак?! заорал я.
Какой каймак? Тетя округлила глаза, всем своим видом показывая готовность устранить оплошность, если даже таковая не совершена.
Почему не приносишь, почему, почему не даешь мне каймак?
Какой каймак, бог с тобой!
Такое непробиваемое притворство! За это нужно ее наказать!
Ах, ты не понимаешь, какой каймак! Я сейчас тебе покажу!
Я схватил ружье, вынул из патронташа патрон и зарядил. Я много раз видел, как дядя заряжал ружье. У меня неумело вышло, но я справился. Тетя следила за моими действиями, ничего не понимая, испуганно. Ружье было тяжелое, но, уперев приклад о колени, я двумя руками отвел курок. Зачем делают такой тугой курок!
Тетя Кырмыз совсем отползла к стене и подняла в ужасе ладони:
Что ты делаешь, душа моя? Поставь, пожалуйста, ружье. Нельзя шутить с ружьем. Ружье может выстрелить. Пожалуйста Раз в год ружье само стреляет
Где каймак? спросил я.
Сладкий мой, мой самый-самый хороший братик, мой любимец, вай, стану твоей жертвой, поставь ружье на место! Прошу тебя, не шути так! Какой каймак, откуда? О алла, какой каймак, ничего не понимаю умоляла она, устремив глаза в небо.
Ах, не понимаешь!
Направив дуло прямо в сердце ее, я нажал на спуск.
И в этот момент, поверите ли, словно какая-то сила отвела ствол невидимой рукой я это настолько ощутил, что даже увидел эту руку, протянувшуюся с потолка хижины, где чернело отверстие дымохода. Возможно, никакой руки и не было. Образ руки возник потом в моем воображении. Я сам его создал. Скорее всего, мои руки плохо справились с ружьем во время отдачи. А может, я все-таки не хотел ее убивать, а только попугать, что сказалось невольно на моих движениях.